На службе зла

Для него и его братвы единственным верным способом прекратить вражду было убийство, и, как следствие, половину сознательной жизни он провел за решеткой. Штырю было за тридцать, и Страйка удивляло, что тот вообще дожил до такого возраста.

– Просто хочу знать, где он кантуется, – с нажимом ответил Страйк.

Вряд ли Штырь слышал об отрезанной ноге, ведь в его мире новости ограничивались сугубо личными интересами и передавались через знакомых.

– Могу поспрошать.

– Бабло – по таксе, – сказал Страйк, у которого со Штырем была постоянная договоренность о вознаграждении за полезную информацию.

 – И еще… Штырь? – Этот перец имел обыкновение вешать трубку, когда его что-то отвлекало.

– Еще чего-то? – переспросил Штырь.

Голос его будто удалился, а затем приблизился. Насколько понял Страйк, тот убрал телефон от уха, считая, что разговор окончен.

– Да, – сказал Страйк. – Диггер Мэлли.

Молчание в трубке красноречиво свидетельствовало, что не только Страйк помнит, кто такой Штырь, но и Штырь не забывает, кто есть Страйк.

– Строго между нами, Штырь. Ты ведь не трепался обо мне с Мэлли?

Помолчав еще немного, Штырь мрачно ответил:

– На кой хрен мне с ним трепаться?

– Должен был спросить. При встрече объясню.

Опять тревожная тишина.

– Штырь, я тебя когда-нибудь сдавал? – спросил Страйк.

После непродолжительной паузы Штырь заговорил, как показалось Страйку, своим обычным тоном:

– Короче.

Уиттекер, ага? Попробуем, Бунзен.

Раздались отрывистые гудки. Штырь не имел привычки прощаться.

Страйк со вздохом закурил новую сигарету. Поездка оказалась напрасной. Только докурить пачку «Бенсон энд Хеджес» – и можно садиться в обратный поезд.

Вестибюль станции метро, стоявший посреди забетонированного двора, обступали задние фасады жилых домов. Вдали, на фоне горизонта, поблескивал «Корнишон»[19 - Неофициальное название небоскреба «Сент-Мэри-Экс, 30» в Лондоне.

], огромный черный небоскреб в форме пули. Лет двадцать назад, когда семья Страйка какое-то время жила в Уайтчепеле, этого здания еще не было.

Оглядываясь по сторонам, Страйк не испытывал ни ностальгии, ни радости возвращения. Ему были внове и эта забетонированная площадка, и серые спины домов. Даже станция метро казалась лишь смутно знакомой.