Шестая колонна. Там, за гранью. Утраченное наследие

По просьбе бродяг он сделал для Томаса регистрационную карточку.

– Самое главное тут, сынок, – это номер, – говорил он Томасу, наблюдавшему, как он работает. – Большинство азиатов, с кем тебе придется иметь дело, читать по-английски не умеют, так что мы можем написать что угодно. Даже «У Мэри был барашек» – и то сойдет. То же самое и с фотографией: для них все белые на одно лицо.

Он достал из своего чемоданчика пачку фотографий и начал их перебирать, близоруко щурясь сквозь толстые очки.

– Вот, выбери сам, какая больше на тебя похожа, ее мы и приклеим. А теперь номер…

Обычно руки у него тряслись, как у паралитика, но, когда он брался за дело, движения его становились точными и уверенными. Цифры, которые он выводил тушью на карточке, не отличались от печатных. Это было тем более удивительно, что работал он в самых первобытных условиях, без всяких точных инструментов и приспособлений. Томас понял, почему шедевры старика доставляли столько хлопот банковским кассирам.

– Готово! – объявил он наконец. – Я написал тебе такой номер серии, как будто ты зарегистрировался сразу после вторжения, а личный номер дает тебе право разъезжать по всей стране. Там еще написано, что ты негоден для тяжелой работы и тебе разрешено заниматься мелочной торговлей или побираться. Для них это одно и то же.

– Большое спасибо, – сказал Томас. – А теперь… Мм… Сколько я вам за это должен?

Петух посмотрел на него так, как будто он сказал что-то неприличное:

– Нечего об этом говорить, сынок! Деньги – зло, из-за них люди становятся рабами.

– Прошу прощения, сэр, – от всей души извинился Томас. – Тем не менее я бы хотел как-нибудь вас отблагодарить.

– Вот это другое дело. Помогай своим братьям, когда сможешь, и тебе помогут в случае нужды.

Философия старого анархиста показалась Томасу путаной, бестолковой и непрактичной, но он подолгу с ним беседовал: старик знал о паназиатах больше, чем все, с кем приходилось ему встречаться до сих пор.

По-видимому, Петух ничуть их не боялся и был уверен, что всегда перехитрит кого угодно. Вторжение произвело на него, казалось, меньшее впечатление, чем на остальных. В сущности, оно не произвело на него вообще никакого впечатления – непохоже было, чтобы он испытывал горечь или ненависть к поработителям.