Похищенный. Катриона

Мои сомнения усугубило еще одно обстоятельство. На заглавном листе одной книги – это был небольшой сборник баллад Патрика Уокера – я обнаружил дарственную надпись, сделанную рукой моего отца: «Брату моему Эбинизеру, в день его пятилетия». Мне показалось странным, что отец мой – а он, насколько я понял, был младшим братом, – не достигнув еще и пяти лет, умел писать превосходным, уверенным почерком. Не иначе тут была какая-то ошибка. В конце концов, не мог же отец перепутать дату? Чтобы как-то заглушить свои подозрения, я брал с полки один том за другим (тут было немало старинных романов, поэм, исторических трактатов, попадались и новые книги), но, как я ни тщился занять себя чтением, мысли мои поминутно возвращались к загадочной надписи.

Выйдя к ужину, я не преминул поинтересоваться, рано ли начал читать мой отец и каковы вообще были его способности к учению.

– Александр? Да что ты! Помилуй! – воскликнул дядя.

 – Я был гораздо способней его. Мы и читать-то начали в одно и то же время.

Этот ответ еще больше озадачил меня. Уж не были ли они близнецами, подумал я и обратился к дяде с вопросом.

Только я это спросил, дядя вскочил со стула, точно ужаленный, роговая ложка упала на пол.

– Для чего тебе это знать? – воскликнул он, устремив на меня бешеный взгляд, и вцепился рукой в лацкан моей куртки. Я увидел близко его глаза – не глаза, а глазки, беспокойно моргающие, блестящие, как у птицы.

– Позвольте, сударь, что это значит! – невозмутимо отвечал я, ибо знал, что гораздо сильнее его, да к тому же был не из робких. – Уберите сейчас же руки. Что вы себе позволяете?!

Дядя нехотя повиновался.

– Послушай, Дэви, – с усилием проговорил он. – К чему все эти разговоры? Ты заговорил об отце, и я не сдержался. – Несколько времени он сидел неподвижно, потупясь, руки у него дрожали.

 – Как-никак он был мне братом… единственным, – прибавил он довольно невыразительно и, подняв ложку, молча принялся за еду, по-прежнему дрожа всем телом.

Этот странный поступок – то, что дядя чуть было не дал волю своим рукам, а потом вдруг пустился в сердечные излияния, – совершенно не укладывался в моей голове. С невольным страхом сливались во мне и неясные надежды.