Катриона

– Ваше преследование, значит, было безуспешно, и вы не могли догнать убийцу?

– Не мог.

– Он был один?

– Один.

– Никого более не было по соседству?

– Неподалеку в лесу был Алан Брек Стюарт.

Адвокат положил перо.

– Мы, кажется, играем в загадки, – сказал он. – Боюсь, что это окажется для вас плохой забавой.

– Я только следую вашему указанию, милорд, и отвечаю на ваши вопросы, – отвечал я.

– Постарайтесь одуматься вовремя, – сказал он. – Я отношусь к вам с самой нежной заботой, но вы, кажется, нисколько этого не цените.

И если не будете осторожнее, все может оказаться бесполезным.

– Я очень ценю ваши заботы, но думаю, что вы не понимаете меня, – отвечал я немного дрожащим голосом, так как увидел, что он наконец прижал меня к стене. – Я пришел сюда, чтобы дать показания, которые могли бы вас убедить, что Алан не принимал никакого участия в убийстве Гленура.

Адвокат с минуту казался в затруднении; он сидел со сжатыми губами и бросал на меня взгляды разъяренной кошки.

– Мистер Бальфур, – сказал он наконец, – я говорю вам ясно, что вы идете дурным путем и от этого могут пострадать ваши интересы.

– Милорд, – отвечал я, – я в этом деле так же мало принимаю в соображение свои собственные интересы, как и вы. Видит бог, у меня только одна цель: я хочу, чтобы восторжествовала справедливость и были оправданы невинные. Если, преследуя эту цель, я вызываю ваше неудовольствие, милорд, то мне придется примириться с этим.

При этих словах он встал со стула, зажег вторую свечу и некоторое время пристально глядел мне в глаза. Я с удивлением заметил, что лицо его изменилось, стало чрезвычайно серьезным и, как мне показалось, почти бледным.

– Вы или очень наивны, или, наоборот, чрезвычайно хитры, и я вижу, что должен обращаться с вами более доверительно, – сказал он. – Это дело политическое, да, мистер Бальфур, приятно нам это или нет, но дело это политическое, и я дрожу при мысли о том, какие последствия оно может вызвать.

К политическому делу – мне вряд ли есть надобность говорить это молодому человеку с вашим образованием – мы должны относиться совсем иначе, чем просто к уголовному. Salus populi suprema lex[2 - Спасение народа – наивысший закон (лат.)] – принцип, допускающий большие злоупотребления, но он силен той силой необходимости, которую мы находим в законах природы. Если позволите, мистер Бальфур, я объясню вам это подробнее.