Катриона

На меня гораздо меньшее впечатление произвели рассуждения духовных лиц, чем вид громадного сборища народа в церкви, похожего, как я думал, на толпу в театре или – при моем тогдашнем расположении духа – в залах суда. Такое впечатление на меня произвела в особенности Весткирка с ее тремя ярусами галерей, куда я пришел в напрасной надежде увидеть мисс Друммонд.

В понедельник я в первый раз в жизни пошел к цирюльнику и остался очень доволен результатами его работы. Отправившись оттуда к адвокату, я у дверей его дома снова увидел красные мундиры солдат, выделявшиеся ярким пятном в переулке.

Я посмотрел вокруг, желая найти молодую леди и ее спутников, но нигде не было видно их следа. Зато как только меня ввели в комнату, где я провел такие томительные часы в субботу, я в углу заметил высокую фигуру Джемса Мора. Он, казалось, находился в мучительном беспокойстве, все время двигал руками и ногами, а глаза его тревожно бегали по стенам маленькой комнаты. Я с жалостью вспомнил о его отчаянном положении. То ли поэтому, то ли потому, что я все еще интересовался его дочерью, я заговорил с ним.

– Доброе утро, сэр, – сказал я.

– Желаю вам того же, сэр, – отвечал он.

– Вы ожидаете свидания с Престонгрэнджем? – спросил я.

– Да, сэр, и молю бога, чтобы ваше дело к этому джентльмену было приятнее моего, – отвечал он.

– Надеюсь, по крайней мере, что вас ненадолго задержат, так как, вероятно, вас примут прежде меня, – сказал я.

– Всех принимают прежде меня, – возразил он, пожимая плечами и поднимая руки.

 – Прежде было иначе, сэр, но времена меняются. Не так было, когда и шпага что-нибудь значила, молодой джентльмен, и когда было достаточно называться солдатом, чтобы обеспечить себе пропитание.

Он произнес эту тираду немного в нос, с той гайлэндской манерой, которая выводила меня из себя.

– Ну, мистер Мак-Грегор, – сказал я, – мне кажется, что главное достоинство солдата – молчание, а первая добродетель его – покорность судьбе.

– Я вижу, что вы знаете мое имя… – и, скрестив руки, он поклонился мне, – хотя сам я не смею его произносить.

Оно слишком хорошо известно, враги слишком часто видели мое лицо и слышали мое имя. Поэтому я не должен удивляться, если и то и другое известно людям, которых я не знаю.

– Которых вы совсем не знаете, сэр, – заметил я, – так же как не знают и другие. Но если вы желаете знать, то мое имя Бальфур.

– Это прекрасное имя, – вежливо ответил он, – его носят порядочные люди.