Кусака

Заднее колесо взметнуло пыль из вымоины, и Кошачья Королева (в узловатых руках – метла) крикнула со своего крыльца:

– Не гоняй так быстро, зараза!

Пришлось улыбнуться. В это время дня Кошачья Королева (по-настоящему ее звали миссис Стелленберг, вдова) неизменно подметала площадку перед домом и всякий раз кричала проносящемуся мимо Коди одно и то же. Семьи у Кошачьей Королевы не было, только с дюжину кошек, которые размножались так быстро, что Коди не успевал их считать. Эти твари шныряли по всей округе, а по ночам орали детскими голосами.

Сердце паренька забилось быстрее. Справа приближался его дом: выгоревшие на солнце серые доски, закрытые ставнями окна. У тротуара стоял папашин драндулет – дряхлый темно-коричневый «шевроле» с проржавевшими бамперами и вмятиной на пассажирской дверце. На машине лежал слой пыли, и Коди сразу увидел, что стоит она точно как утром, правыми колесами на тротуаре. А значит, одно из двух: либо отец пошел на работу в городскую пекарню пешком, либо вообще не пошел.

И если старик весь день проторчал дома, один, в духоте, то за стенами, может статься, собирается жестокая гроза.

Коди заехал на тротуар, миновал дом Фрейзеров и оказался у себя во дворике. Там рос лишь колючий куст юкки, но и он начал жухнуть. Коди остановил мотоцикл у бетонных ступенек крыльца и выключил мотор. Тот заглох с лязгом, который непременно должен насторожить его папашу.

Коди слез с мотоцикла, расстегнул куртку и вынул из-за пазухи задание по труду: вешалку для галстуков, да не простую: около шестнадцати дюймов длиной, вырезанную из куска палисандра, надраенную наждаком и отполированную так, что поверхность на ощупь казалась прохладным бархатом.

В дерево были вделаны квадратики белого пластика, старательно покрытые разводами серебряной краски под перламутр. Квадратики складывались в замысловатый шахматный узор. По краям вешалки Коди вырезал фестоны. К дощечке крепились еще две детали из инкрустированного палисандра. Они удерживали перекладину, на которую и следовало вешать галстуки. Мистер Одил, учитель труда, сказал, что работа хорошая, только непонятно, почему Коди так долго возился. Коди не терпел, когда кто-то стоит у него над душой, поэтому рассчитывать мог только на «уд», но задание было принято, и остальное его не волновало.

Ему нравилось работать руками, хотя он и притворялся, будто труд – чистейшей воды занудство.