Дорога шамана

Они говорили, что наши овцы и коровы слишком много едят, а талди вытаптывают лес, превращая узкие тропинки в широкие дороги. Они возмущались, когда мы расчищали землю под поля, и оплакивали каждое срубленное нами дерево. Они утверждали, что лес принадлежит только им, и хотели, чтобы он оставался в своем первозданном виде, словно под его сень никогда не ступала нога человека. А мы стремились к тому, чтобы нам не мешали рожать детей, охотиться и растить урожай так, как делали до нас наши предки. Мы спорили с пятнистым народом.

А потом стали с ними сражаться.

Пятнистые отвратительный народ, хитрый и скользкий, словно желто-черные саламандры, живущие под гнилыми корягами. Мы не желали войны с ними, мы пытались торговать, но они всякий раз обманывали нас. Их женщины похотливы, точно бродячие кошки, к тому же они не считают нужным делить постель только с одним мужчиной, разводить скот и вести хозяйство, как положено женщине. Они разрушили жизнь многих наших молодых людей, соблазнив, а затем навязав им детей, хотя новоиспеченные отцы не были уверены, что это их дети.

В результате между нашими воинами начались раздоры.

Мужчины пятнистого народа еще хуже женщин. Они не хотят сражаться в честном бою, используя «лебединые шеи» или копья, – нет, они наносят удар издалека, стреляя из лука или пращи, и душа воина, убитого ими, не попадает в земли богов. Если кидона застают врасплох, то он умирает в бесчестье, словно дичь, кролик или рябчик, – всего лишь кусок мяса на обед.

Мы были против войны с пятнистым народом, но, когда они ее навязали, не стали отступать. Мы промчались по их деревням и убили всех, кто не успел убежать, и тогда они поклялись, что отомстят нам. И они наслали на нас ветер смерти – наши мужчины умирали, задыхаясь от страшного кашля и корчась в собственных нечистотах. Многие наши дети осиротели, но вместо того, чтобы взять их в свои семьи, пятнистые оставили их умирать. Они направили против нас болезни, как охотник спускает собак на раненого оленя. Такая смерть уничтожает душу мужчины – для того, кого предало собственное тело, загробной жизни не существует.

Девара замолчал, но его покрытая перьями грудь вздымалась от волнения. Повисла тяжелая, пропитанная бессильной и оттого еще более жгучей ненавистью тишина. Затем Девара снова заговорил, и голос его звучал тихо и как-то безжизненно:

– Воины твоего народа остановились на границе нашего леса, захваченного пятнистым народом. Они сильны.