Волшебный корабль

И помнила большую светлую комнату с высокими окнами, роскошно обставленную всякой необычной мебелью и обтянутую тканями, привезенными из невообразимого далека. На стенах красовались веера из перьев и маски, вырезанные из раковин, целые ковры, сплетенные из бус, и чеканные пейзажи из меди. Спинка кровати была сработана из резного тика. Поверх толстенного матраца зимой укладывали пуховые перины и покрывала из пушистого меха. А летом – прохладные хлопковые простыни, благоухавшие розовыми лепестками. И вазы – повсюду стояли вазы с цветами…

Теперь за открывшейся дверью царил сумрак.

И пахло не розами, а так, как пахнет в комнате, где лежит тяжелый больной, – немощью и лекарствами. Все окна закрыты, занавески задернуты, чтобы яркий солнечный свет не тревожил лежавшего на кровати.

Альтия осторожно шагнула внутрь, ее глаза никак не могли привыкнуть к полумраку.

– Папа? – неуверенно спросила она, обращаясь к смутно угадывавшейся постели.

Ответа не последовало.

Альтия подошла к окну и шевельнула тяжелые парчовые шторы, впуская внутрь косой луч.

Луч озарил покрывало и на нем – желтую бесплотную руку. Эта рука показалась ей скрюченной лапой мертвой птицы. Альтия подошла к прикроватному креслу и села в него – где, по всей видимости, только что сидела мать. Она взяла вялую руку отца… и даже при всей ее любви к нему не смогла побороть постыдного отвращения. Она помнила эту руку мозолистой и мускулистой. Теперь не было ни мускулов, ни мозолей… Альтия наклонилась, силясь различить лицо.

– Папа?.

. – вновь спросила она.

И пронеслось жуткое: «Да он уже умер!» Но потом она расслышала сиплый, скрежещущий звук – Ефрон Вестрит втягивал в легкие воздух.

– Альтия… – выдохнул он, и в горле заклокотала мокрота.

Веки задрожали и с величайшим трудом приоткрылись. Куда подевался пронизывающий взор черных глаз? Белки пожелтели, налились кровяными жилками. Он не сразу нашел ее взглядом. Альтия постаралась согнать со своего лица выражение ужаса.

– Папа, я уже дома, – сообщила она ему с деланой веселостью.

Как будто от этого что-нибудь могло измениться!

Его рука слабо дернулась в ее ладони. Потом глаза снова закрылись.

– Я умираю, – проговорил он с сердитым отчаянием.

– Нет, папа, ты непременно выздоровеешь, ты…

– Тихо. – Это был едва слышный шепот, но шепот вполне повелительный. Ефрон приказывал ей и как отец, и как ее капитан. – Осталось… только… одно. Пусть меня… отнесут на «Проказницу». Я должен… умереть на ее палубе. Я должен.