Война Ночных Охотников

На блестящей поверхности виднелись черные насечки, словно сотни крохотных букв шли по спирали от краев к самому центру, к блестящей крохотной пуговке, едва заметно выступавшей над поверхностью.

Князь небрежно сунул часы и браслет в карман пиджака, вытянул руку со странным жетоном перед собой и сильно сжал в кулаке, шепча что-то себе под нос на языке, который не звучал в этих краях несколько столетий. Когда длинные бледные пальцы разжались, оказалось, что жетон острыми краями проткнул старческую кожу и несколько капель крови запятнали блестящую поверхность.

Пан Новак быстро провел над ладонью свободной рукой и снова сжал кулак. Когда он раскрыл его, пятна крови исчезли, но выступ в центре жетона налился темно-багровым цветом, напоминавшим подсыхающую кровь.

– Вот и славно, – мягко сказал князь, опуская жетон в нагрудный карман. – Лукас!

Старик, стоявший у дверей, сделал шаг вперед.

– Позаботься о Йоване, – велел хозяин, – устрой его как обычно.

Окинув взглядом застывшего гостя, не проявившего за время ритуала ни единой эмоции, Скадарский улыбнулся уголком рта.

– Остается только ждать, Йован, – мягко сказал он. – Эта вещь скроет тебя, отвлечет на себя внимание. То, чему не место в этом мире, будет притягивать цель как магнит. И ты сможешь выполнить свое поручение. Якоб позже проинструктирует тебя. А теперь – отдыхай. И знай, я рад, что мы снова работаем вместе.

Развернувшись, князь быстрым шагом удалился в соседнюю комнату и скрылся за белой дверью.

Пожилой камердинер, Лукас, повел рукой, приглашая гостя следовать за собой, и Йован повернулся. Он взял с дивана черный дипломат и послушно зашагал следом за провожатым обратно в коридор.

Всю короткую встречу Йован оставался бесстрастным, словно мраморная статуя. И лишь сейчас, когда он переступал порог гостиничного номера, его глаза чуть прикрылись, словно от предвкушения удовольствия.

Те, кто встречал его раньше, сказали бы, что это целая буря эмоций.

И постарались бы очутиться от него как можно дальше.

* * *

В тамбуре поезда было темно и душно. Дождь хлестал по окну, оставляя на грязном стекле косые следы, напоминавшие прозрачные вены. Грохотали колеса, сталью лязгали сцепки, и металлический оркестр заглушал громовые раскаты грозы ярившейся за окном.

Кобылин стоял у окна. Его усталое лицо можно было назвать изможденным – глаза глубоко запали, скулы торчат, на щеках нездоровый румянец.