Врата войны

– Димаш, переодевай ее скорей! Воняет же! – понукал Савин.

– Стараюсь, – оправдывался Димаш. Возня на полу. Ругань полушепотом. – Тут кровь и дерьмо, моча и дерьмо. Еще салфеток. Мои кончились. И «Дольфин». Помог бы кто!

– Трахнуть помог бы. Только раньше. Сейчас на эти мослы охотников нет, – ржал Савин.

Виктор очнулся.

Валюша лежала голая в проходе между сиденьями. Худая, жалкая, неживая уже какая-то. Димаш пытался хоть как-то привести ее в порядок. Одежду он уже снял и выбросил на дорогу. Теперь обтирал кожу влажными салфетками.

Если смотреть со стороны, можно подумать, что это какое-то извращение. Борис отводил глаза. Савин презрительно фыркал.

«Они тоже чувствуют слабость, лес высасывает силы», – думал Виктор.

– Вот гадство, куда же она забрела, в какую хрень? – недоумевал Димаш.

– Надень ей на руку манжету с физраствором, – сказал Виктор. – Лучше две.

– Быстрее! – вопил Савин. – Воняет. Выброшу на фиг из вездехода. Ее! И тебя!

– Заткись, Савин! – приказал Борис. Но как-то вяло.

Как будто говорить ему вовсе не хотелось.

– Сейчас, ребята, – суетился Димаш. – Я облил ее раствором. Теперь не пахнет. одеваю уже, – оправдывался он. И вдруг окрысился. – Это кто-то из вас обосрался!

– Сам в говне весь! – крикнул Савин. Но в голосе его было больше страха и бессилия, чем гнева.

Димаш рывком поднял Валюшу, усадил в кресло. Пристегнул.

Она что-то пробормотала. Кажется:

– Есть…

– Не давайте ей жрать! – вновь подал голос Савин. – Она уже блевала.

Нет, не могу! Что за вонь?

– Точно-точно, воняет, – поддакнул Борис. – Не от вас ли, Виктор Павлович?

Виктор зачем-то пощупал штаны, потом полез в карман, вытащил банку с недоеденными консервами.

– Фу, мерзость! – отшатнулся Рузгин.

Консервы в банке сгнили, поросли голубоватым пушком плесени. Воняло от них отвратно.

– Я их ел полчаса назад, – сказал Виктор. – В мортале время бесится.

И тут вездеход взбрыкнул. Подбросил зад, как норовистая лошадь, встал вертикально. Почти.

Впереди что-то трещало, грохотало, как будто огромный зверь вцепился зубами в кабину и крушил, мял аморфную сталь. Потом все стихло. Димаш, не успевший пристегнуться, скатился к кабине. Теперь он барахтался, пытаясь встать. Под ним неподвижно лежал крепенький паренек лет восемнадцати. Карл, кажется. Да, Карл Вильковский. Голова его была неестественно вывернута.

Потом вновь что-то затрещало, кузов стал медленно оседать, вновь принимая горизонтальное положение.