Прыжок в пустоту

Почему ты постоянно спрашиваешь?»

В семнадцать лет я был уже уверен, что все идет не очень хорошо. У мамы пожелтели глазные белки и тон кожи стал желтоватый. Я перед сном молился в темноте, чтобы с ней все было хорошо. Каждый день я молился без исключения. Я это перенял у мамы: она молилась по утрам. У нее были распечатаны разные молитвы – на удачный день, на здоровье и на что-то еще. И она их читала каждое утро без исключения.

В один из дней, помолившись, я лег спать, и меня разбудил громкий топот, приближающийся к моей комнате.

Вероника, моя сестра, открыла дверь и что-то сказала. Что именно она сказала – я не слышал, потому что уже все понимал и буквально за секунды примчался к маме. Мама лежала на кровати. Мама умерла. Отчим плакал и звонил в скорую, Вероника с Надей, второй моей троюродной сестрой, закрыли рты руками и молча наблюдали из другого конца комнаты.

Я в слезах кричал маме, чтобы она проснулась, но она не просыпалась. Вспомнив про искусственное дыхание и массаж сердца, рассказанный нам на уроке ОБЖ, я принялся делать их.

Но ничего не помогало. Я верил, что это не конец. Это не может быть концом, ведь все всегда решается! Все везде заканчивается хорошо! Везде есть выход и какое-то чудесное спасение! Но не было ни выхода, ни спасения: мама с закрытыми глазами лежала на кровати, отчим в слезах пытался достучаться до Скорой, чтобы они помогли, не оставляли умирать мою мамочку, чтобы они приехали скорее и, как в фильмах с хорошим концом, спасли ее.

Но Скорая не приедет в ближайший час, а бездыханная мама так и останется лежать до утра.

Я старался не плакать, ведь кто-то должен внушать уверенность сестрам. Отчим на это был неспособен, последние годы он только лишь и делал, что пил и смотрел телевизор, в то время как мама работала и приносила домой деньги.

Врачи зашли в дом не разуваясь и раздраженно стали интересоваться, пила она или нет, может быть, употребляла что-то.

Я был в ярости, и меня начинало накрывать. Я ненавидел этих мразей, которые надменно общаются с нами в этот момент, с презрением спрашивают, наркоманка моя мамочка или нет.

Но я держался и не подавал виду.

Они сказали, что утром приедут люди из морга и заберут тело. Заберут мою маму. Слезы снова начали наворачиваться на глаза, хотя я изо всех сил пытался убить в себе собственное горе. Похоронить. Растоптать его, чтобы больше никогда не ощущать эту слабость в себе. Мы их с отчимом проводили из дома, но отчим не пошел обратно домой.