Остров страха. Возрождение

Я боюсь его с детства…

Мне бы поинтересоваться, что там за люди и какого черта они делают на частной территории, но никто не заставит меня это сделать. Не хочу знать, что будет, если машина тронется вперед по дорожке. Это только в фильмах ужасов герои настолько безрассудны – просто кретины, чего уж там, – что лезут в любые дыры, где им гарантированно вырвут кадык. В реальности всё иначе, поэтому я захожу в дом, стараясь не показывать ночным гостям, как сильно напуган.

Я переставляю ноги медленно, расслабленно, будто только что вернулся с вечерней прогулки. Неспешно открываю дверь и вхожу.

Оказавшись внутри, я запираюсь на внутренний замок и для верности еще задвигаю засов. Я помню, что засов – палка о двух концах: если отгородиться таким образом от внешнего мира и внезапно склеить ласты, то дверь придется пилить болгаркой. Однако в эту вязкую пугающую ночь мне не до гипотетических клейких ласт. Я в домике.

И далее ничего странного и страшного не произойдет. Не должно…

История, которую я хочу вам рассказать, случилась четыре года назад. Некоторые детали забылись, как и лица случайных людей, невольных участников событий, но многослойный центральный образ – ночь, крыльцо и глаза-фары – до сих пор живет в моей голове. Может, именно поэтому я и решился сейчас заговорить.

Мой пятидесятилетний юбилей и выход нового романа совпали по времени. Это обстоятельство чрезвычайно обрадовало моих друзей, жадных до праздничных пирушек.

Я не мог их винить – когда-то я и сам был не прочь развлечься под грохот фейерверков и упругий дискотечный бит, – но к пятидесяти годам я стал лучше понимать себя. Шумному балагану без ограничительных ленточек я теперь предпочитал тишину и уединение. Чем меньше людей вокруг меня, тем лучше.

– Макс, амиго, где твоя кислородная маска? – пошутил по этому поводу мой литературный агент и директор Яша Лившиц, круглолицый коротышка а-ля Эркюль Пуаро.

 – Где твои ходунки? Уже гуляешь с лыжными палками по школьному стадиону?

Я отвечал ему снисходительной улыбкой. Яше дозволялось многое (все-таки я впускал его в святая святых любого писателя – позволял читать новые рукописи, которых еще не касалась красная авторучка иезуита-редактора). Мы с ним прошли огонь, медные трубы и шампанское в ванне.