Смотритель маяка

Живёшь никчёмной жизнью день за днём, ешь, чтобы не умереть с голоду, срёшь, чтобы не взорваться, работаешь, чтобы хоть как-то оправдать своё появление на свет. Где же посреди этой банальности счастье, Артём?

Сердце Артёма кольнуло от жалости. Риторический вопрос отца не требовал ответа. По этим словам он понял, что отец сильно опьянел. Режим философа отец включал, только находясь под действием алкоголя. В остальные триста шестьдесят дней в году отец искрился притягательной лёгкостью.

– Твои дела идут в гору, пап. Ребёнок, любовь, приятные хлопоты. – Он вспомнил о Вике и поспешил на всякий случай добавить. – У меня тоже многое меняется. Не хочу сглазить, может, за ужином и обсудим. Я пойду, попрощаюсь с мамой, пока медсестра не пришла. Не люблю делать это при посторонних. А ты ложись спать.

– Простая открытка с поздравлением, сын. В шесть часов. Будем только мы трое. Не волнуйся, спиртного не будет. Сегодня я сполна насытил свою невоздержанность.

– Я понял, пап. До встречи.

– Будь осторожен, парень.

Артём поспешил засунуть нагревшийся телефон в джинсы. Медсестра действительно могла зайти без предупреждения в любой момент. В голове гремел гудок парохода. Он уповал, что чашка кофе поможет прочистить мозги и привести нервы в порядок. Донельзя откровенные объяснения с отцом опустошили его. И в то же время сняли с грудной клетки тяжёлый груз невысказанных обид. Не всех, конечно.

Он постоял немного у изголовья широкой кровати, наблюдая за обездвиженной матерью.

Вспомнил, как затекли ноги после разговора с Викой прошлым вечером. А мама лежала неподвижно сутками напролёт.

– До скорой встречи, мам, – прошептал он. – Где бы ты ни находилась, надеюсь, тебе там не одиноко.

3

Кофе оставлял на языке терпкую сладость. Чёрная жидкость покачивалась в белоснежной чашке, источая ароматную дымку, не лишённую гипнотических свойств.

Он безотрывно наблюдал, как горячий напиток отдавал тепло в окружающую среду, отгоняя от себя не заслуживающие внимания мысли. Кофе, не разбавленный молоком, пришёлся ему по вкусу. Менялся он, а вместе с ним и казавшиеся незыблемыми предпочтения.

Он поставил чашку на блюдце, только из-за того, что устал держать маленькую ручку двумя пальцами. Стоило повернуть голову направо, и кафе лежало перед ним во всём своём глянцевом великолепии.