Сумерки

– Ты слышал, как я её включала? – осторожно спросила она. – Так легко запомнил текст?

– Включали? – он вопросительно изогнул бровь. – «Блэкбёрд» моя любимая вещь. Миллион… Нет, миллиард раз её слушал и никак не могу наслушаться.

– Нехарактерный музыкальный вкус для человека твоего возраста.

– Когда я пою, боль уменьшается, – пояснил он. И снова запел. – Blackbird singing in the dead of night… Если у меня родится дочь, я назову её в вашу честь. Даст бог, она будет такой же очаровательной… Take these broken wings and learn to fly…

Мальчишеский с вкраплениями певучести голос пробирал Диану до мозга костей.

Прошлое прорывалось наружу из пучины скомканных воспоминаний. Она не могла отделаться от условного дежавю, но могла дать клятву, что слышала это пение в прежние времена. При других обстоятельствах, в другой локации, и всё же память услужливо напомнила о пережитых мгновениях, извлекая из ячеек хранения подзабытый образ.

До автомобиля добралась на негнущихся ногах. От раскалённого железа исходил печной жар.

Ветер гонял сухую траву по изъеденному трещинами асфальту. В обозримом радиусе жизнь не водилась. Ближайшая деревня Брагино лежала за несколько километров от кладбища.

Салон успел превратиться в сауну. Она завела двигатель, включила кондиционер, подставляя горячее лицо под ледяной поток.

Разблокировала айфон с помощью отпечатка пальца. Но не стала звонить по единому номеру экстренной связи «сто двенадцать», а интуитивно набрала другой. После долгих гудков трубку, наконец, взяли.

– Тётя Света! Это Диана. Простите, что отвлекаю, мне нужно уточнить одну важную деталь.

Чего у тёти не отнять, так это способность моментально постигать суть вещей.

– Ты сейчас у отца? – испуганно поинтересовалась она. – Что-то произошло?

Нагонять жути на пожилую женщину Диана не собиралась.

– Всё в полном порядке. На кладбище съездила, цветы положила. Немного погрустила, конечно. Вы не помните, как называли папу друзья до моего рождения?

– Что ты имеешь в виду, дочка?

– Мальчишки часто дают друг другу разные прозвища.

Может, отец вам рассказывал, как его обзывали. О юности отца мне известно немного, а кроме вас и спросить не у кого. В десять лет, когда я стала что-то соображать, отцу уже исполнилось пятьдесят, и он неохотно рассказывал о прошлом. Думаю, из-за мамы.

– Ох, дочка. Поди ж ты вспомни теперь. Когда он в школу пошёл, я уже на кирпичном заводе в Оверятах трудилась, и что там всякие мальчишки лепечут, не вникала.