Боги Иторы

Таким же живым ключом питающий непреодолимой волей чужую телесную оболочку. Кристально-чистый, непорочный… а он-то рассчитывал суметь побороть это в самом себе. На такое не хватит сил и безмозглому камню, у которого нет ни капли собственных обид и разочарований. Слабина найдётся у каждого, и эту трещину поспешит заполнить враг. Ты как бы станешь цельным, всемогущим, всеведущим… почти Богом.

Теперь понятно, чего так боялись Боги… о, они боялись даже не появления новых конкурентов в своём стане… они боялись, что кто-то из них, Сильных поддастся его пламени.

И станет… чем? Новой Иторой Многоликой? Вторым Врагом? Или шагнёт в неизведанное вместе со своими рабами, пришельцами-людьми, чтобы сотворить из них новых Древних? Впрочем, неважно, сейчас все они уже вне игры. И цель ясна, как никогда.

Его собственная воля, его собственная уверенность должна заполнить ручьи и протоки чужой боли. Вытеснить эту силу, оставить её без основы, вывести наружу, а там – сокрушить, смять, усыпить, запечатать в сосуде неизбывной пустоты.

Стереть из памяти поколений. Забыть Проклятие на долгие круги.

Он бросился в бой.

Уже в полном одиночестве.

Обуглено небо последним закатом,

Но мы не спешим попрощаться навек.

Кроваво-прекрасное горнее злато

Способен лишь смертный познать человек.

Мы тропы-дроги истопчем к рассвету,

Богам вопреки лишь того не заметив.

Изломаны копья и лошади слепы,

Ворожьих заклятий застрявши в сети.

Черно то предвестье, что застило глаз нам,

Скажи мне, шаман, что мы встретим подспудно?

И был ли тот сказ нам правдиво рассказан,

Что ты напевал всю дорогу к полудню.

А кто не поверит, заметив тот отсвет,

Поутру что брезжит сквозь кроны едва ли,

Исчезнет, оставшись в опричном мотиве,

В едином припеве, что барды слагали.

Останется имя наградой ушедшим,

Иного поклона мы вновь не попросим.

Останется память наградой пришедшим,

Да только никто уж о том не попросит.

Ксанд, тяжело опершись о посох, склонился над поверженным Тсорином.

Невыносимая боль в колене не отпускала, мешая сделать даже малейшее движение, да и остальные, старые и свежие раны теперь покрывали его тело столь плотным узором, что изрубленные доспехи казались запёкшимся в кровавую кашу хитиновым панцирем походя раздавленного на дороге жука. Глаза застила дурная багровая мгла, отводя взгляд, туманя сознание. Но разглядеть проигравшего схватку товарища Ксанд всё-таки сумел. Надо же, ещё жив. На неподвижном лице угасают глаза.