К пеплу, к праху, к крови

Хравн Висельник надругался и убил эту, как бишь её имя, – неважно – дочь кузнеца Холлдора! Холлбьёрна? Хиллбрандта? – без разницы, главное, что его нужно найти и свершить процедуру: изловить, предъявить обвинения и казнить, но ни в коем случае не через повешение, так как ему выдумали прозвище «Висельник» и теперь нужно использовать другой, нетрадиционный, менее удобный, более кровавый, неприятный, неправильный вид казни. Очень важно, чтобы казнь состоялась, чтобы собралось как можно больше народу и чтобы люди видели торжество закона! Сайомон представлял, как будет выступать перед публикой и строгим голосом, сухо и по делу донесёт до неё эти мысли: «торжество моего закона!» Они, эти навязчивые мысли ворошили его усталое сознание и сон его вновь становился лихорадочным: «изловить», «предъявить», «казнить».

Излоить, преъяить, знить…

Свеча догорела и дымилась чёрным крючком, посреди застывшей восковой кляксы, замуровавшей бронзовый подсвечник.

Чернота ночи уступала серости утра. Предрассветная тишина. На винтовой лестнице раздались тяжёлые шаги четырёх пар. Сайомон их, конечно же, услышал, но притворился глубоко спящим, чтобы в нелишний раз поставить подчинённых в неловкое положение: если станут шуметь и разбудят его сразу, то это никакого уважения к начальству и такое надо пресекать, а если станут слишком уж мяться и робеть, то какие тогда из них дознаватели и такое точно надо будет пересекать.

Дознаватели поднялись и не проявили никакого уважения:

– Принц Сайомон! – гаркнул первый дознаватель, Ладвик, как только голова его показалась из лестничного колодца и он увидел сидящего за столом Главу.

Глава обиделся на неучтивость и с первого раза не проснулся.

– Принц Сайомон! – гаркнул другой дознаватель, Петер, как только Ладвик вошёл в кабинет и дал ему дорогу, – принц Сайомон, мы его нашли!

– Что?! – вскочил Сайомон, позабыв все обиды, – где?!

В этот момент за дознавателями поднялись двое стражников в кожаных бронированных жилетах и тёплых стёганках, с красными от ночного хоть и летнего холода носами и сиротскими выражениями на лицах.

Шумно, на весь переулок гремя снаряжением, пятеро взобрались на повозку, запряжённую клячей и та, рокоча по брусчатке копытами и колёсами, покатила на восточную окраину Вердамы.