Дмитрюк. Художественная повесть

В то же время я лично видел всех, кто гулял по общему коридору и слышал разговоры пациентов. Все старались гулять рядом со своим палатами, не заходя за границы. Один Богдан накручивал километры, гуляя по всей длине коридора. Дима и Саша из нашей палаты гуляли рядом и изредка останавливались посмотреть на игру.

Разговоры они вели космические:

– Ты о чём сейчас думаешь, Дима?

– Я думаю о том, что если на полу, вот отсюда, прямо сейчас начать чертить прямую, то она будет бесконечная.

– Почему ты так думаешь?

– Потому, что сначала мы пройдём землю, потом весь космос и всю вселенную.

А вселенная бесконечна.

– Нет, я так не считаю. Всему есть свой конец. Вот, например, наша жизнь нам тоже кажется бесконечной. А ведь мы все умрём, и я, и ты тоже. Мы все умрём!

– Не надо так говорить, понял, не надо. Я не хочу об этом знать. Неправда, это всё неправда. Я никогда не умру.

У Димы случается настоящая истерика, он начинает плакать, и убегает в палату. Там падает на свою постель, уткнувшись в подушку.

(Я в это время чувствую, что у меня начинают путаться мысли, и завидую Пете, который наслаждается игрой).

В это время Богдан останавливается рядом с нами, начинает хлопать по карманам больничной пижамы:

– Тише, тише! Мне мама звонит!

Богдан прикладывает ладонь к уху и разговаривает по невидимому телефону:

– Алло! Привет, мама. Что? Ты завтра приезжаешь? Это хорошо, я буду ждать тебя завтра. Что мне привезти? Сейчас подумаю. Так, бери листочек, ручку и записывай.

Записываешь? Так, первое! Привези мне «ничего»! Второе – привези мне, пожалуйста, смертельный укол. Очень прошу, мама. Они продаются на улице Строителей. Адрес ты можешь в газете прочитать. Ну, и немножко конфет тоже привези. Всё! Я жду тебя завтра здесь, в коридоре, возле окна.

Со стороны, лично мне, было немного грустно. Богдан побежал дальше, и по выражению лица было видно, что сейчас он реально разговаривал со своей мамой. Счастливая улыбка растеклась по его лицу, и всем своим видом он показывал окружающим – что мол, вам-то никто не звонил, а я, счастливчик, с мамой поговорил.

А ведь, правда, подумал я тогда, многие из них здесь счастливы так, что другим трудно понять. Чисто, светло, покормят, помоют, постирают одежду, и спать уложат. А то, что бог отнял разум, так ты об этом даже и не догадываешься. Это знают другие люди – врачи, санитары, родные, но только не ты.

В тот же вечер случилось небольшое происшествие.