Шепот Вечности

Веки так и намеревались опуститься, тяжелым грузом клонясь вниз, но воля ее была сильнее плотской усталости. Находясь в этом священном месте, бодрость ее духа перекрывала любые телесные ощущения и лишь на своем богослужении она была сосредоточена. Холодный пол едва ли ощущался через длинный подол ее халата, пускай колени и изнывали от тяжелого положения. Это ощущение, напротив, бодрило ее после ночной молитвы, которую Аайя как раз подводила к концу.

Передвинув легким движением уставшей руки жемчужную бусинку на четках, которую девушка перебирала в руке, Аайя начала читать последнюю молитву, прижав тяжелый том Саийицавы к груди и преклоняя голову.

Ее лоб коснулся пола, словно ощущая ледяной поцелуй.

Она молилась, как и все прочие, о здоровье и мире, которых сейчас так не хватало ни в доме, ни за его стенами. В душе ее последнее время таилась лишь тревога. И не мудрено. Матерь чувствовала то же самое. Меньше всего им хотелось, чтобы на берегах Ицхиль Хвироа вновь лилась кровь. Но Аайя не давала страху схватить себя за горло.

Страх мимолетен. Он не стоит ничего. Лишь хочет ослабить праведного. Отвести от Вечности.

Быть может, возносить молитвы за здоровье умирающего было «детской девической глупостью и чудачеством», как заявил ей скопец, но, при всем своем возрасте, Аайя не внимала его словам. Покуда ему знать, что такое истина в порыве служения. Вечность может переменить все, как бы не был тот уверен в том, что Нарим еще до рассвета испустит свой последний вздох.

Нарим, как и скопец, не был образцом человека праведного. Но Аайя молилась за них, как и за всех прочих. Потому что знала – ее слышат.

Молилась она за здоровье отца, за крепость лона всех трех его жен, включая собственную мать, за мир в душе братьев, за прощение сестер и за вечность для всех детей, почивших и нынешних. Перебирая жемчужные четки, дар отца, она переместила очередной серебристый шарик, отрывая чело от пола и подняв взгляд вверх, на угасающий свет луны, проникающий через крышу в лунарий.

– …помилуй нас, Ицхиль и освети нам путь во тьме. В этой жизни и в бесконечном посмертии, пока не настанет избранный Вечностью час, – прошептала она, потерев жемчужины в руках и, поправив тяжелый священный том, медленно поднялась с колен.

Ноги заныли, едва удерживая ее. Вздрогнув, она постояла несколько мгновений, ожидая, пока шипящее ощущение в онемевших от молитвы ногах не пройдет, напоминая себе о слабости плоти и мимолетности жизни.