Шепот Вечности

В центре поместья располагался двор с небольшим прудиком, обложенным камнями и глиной, а вокруг того усаженный гранатовыми деревьями цветущий сад. Спелые и красные, они свисали на ветвях, словно горящие даже в ночи фонарики. Тут было свежо от водного источника бьющей холодной воды, которой легко можно было утолить жажду даже в самый жаркий из дней.

Сейчас дворик полнился отцовскими людьми, пришедшими сюда по зову своего господина. Конюшня была явно переполнена их лошадьми, отчего казалось, что в ней не найдется места кобылам, с которых спешивались их попутчики.

Гиацинт вновь помог матери спешится, протягивая ей свои длинные тощие руки и госпожа Хашнай, кивнув тому в знак благодарности, сложила руки, поспешив удалиться внутрь.

– Не бойтесь, – протянул свою кисть Аайе евнух, – я не дам вам упасть.

Спешиваться с коней ей всегда было сложнее, чем взбираться на них. Она не была высокой и статной, отчего иногда даже стремена казались ей слишком большими для своего роста. Однако, придерживая книгу рукой у груди, а второй опираясь на кисть Гиацинта, она смогла наконец встать на твердую землю, глубоко вдохнув воздуха.

Опустив взор, она прошла мимо собравшихся во дворе солдат. Скопец, услужливо открыв ей двери в поместье, неслышимо последовал за ней. Мать, оказавшись в доме, сняла покров и чачван, открыв уставшее лицо. Хашнай не была старой, но годы взяли с нее больше, чем с прочих отцовых жен. На остром лице, украшая возрастом лоб, губы и глаза, обосновались морщины. В черные, как ночь, волосы, вплела свою пряжу седина.

Матерь казалась разбитой, стоящей, будто в полудреме.

Она обмолвилась парой слов с дядей Саифом. Следом, заметив вошедших внутрь Аайю и Гиацинта, оба обратили взгляды на них.

– Я привел госпожу Хашнай с дочерью столь быстро, сколь мог, – покорно сложив руки у пояса, поклонился дяде евнух.

– Моя душа в скорби, Саиф. Как и твоя, – не поднимая взора в разговоре с дядей, ответила ему мать. – Я помню Нарима еще ребенком.

– Будто бы эта скорбь вернет его к жизни, – голос дяди был ненамеренно гулким и басистым, как гром, эхом раздававшийся среди горных утесов.

 – Кровью платят за кровь, а не скорбью.

– Могу ли я видеть мужа? – голос матери, по сравнению с ярким тембром дяди казался едва уловимым шелестом листьев.

– Раид сейчас в северном крыле. Он не принимает гостей. Нам предстоит тяжелый разговор, – сказал, словно обрушил топор, дядя Саиф. – А вам следовало бы уделить время сну после столь тяжелой молитвы.