Собор

Конрад, увидя Ивана, сидящего у стены на мягкой земле, расплылся в улыбке. За прошедшие полтора года все пятеро не просто сроднились, а прямо-таки срослись друг с другом. Волк и не знал, что может быть такое единение. Конрад присел рядышком:

– Что, мудрейший оставил с богами говорить?

Волк улыбнулся:

– Очередной приступ скепсиса?

– Перестань, – отмахнулся Конрад. – Неужели ты и вправду веришь во всех этих богов?

– Я могу верить или не верить, – ответил Волк, – но это работает. Как ты это объяснишь?

Конрад задумчиво тряхнул головой, откидывая назад пряди изрядно отросших белокурых волос:

– Не знаю.

 – Потом поправился: – Пока не знаю. Но узнаю, вот увидишь.

– Ну и на здоровье. – Волк посмотрел на узелок: – Пшенные блинчики?

Конрад засмеялся:

– Эльха расстаралась. Как узнала, что тебя мудрейший ночевать в святилище оставил, – тут же дым коромыслом – и вот тебе гостинец.

– Оставь. Кто ж с богами на сытый желудок разговаривает? На сытый желудок спят. Так что это до утра.

Конрад улыбнулся, затем сосредоточился и провел рукой над узелком, бормоча наговор. Это составляло такой контраст с его убеждением, что все наговоры – ерунда, самогипноз и галлюцинации, что Иван невольно хмыкнул. Медведь невозмутимо заметил:

– Ты же сам сказал – действует.

Проводив брата, Волк запер легкие воротины и наложил заклятие оберега. Ограждение святилища теперь составляло замкнутый круг. Волк подошел к священному кострищу и улегся на землю, устремив взгляд в засыпанное звездами небо.

Ему казалось, что с этой небольшой круглой площадки видно намного больше звезд, чем с любого другого места. И, как всегда, мысли поплыли куда-то вдаль, и ему припомнился первый день, точнее даже утро сразу после той памятной грозы.

3

Они шли сквозь лес, наполненный туманом, и казалось, что они ступают не по мху, переполненному водой после ночного ливня, а по небесному своду в Вирые, лесу-рае древних славян. Деревья становились все величественнее, ели и сосны превратились в настоящих лесных великанов.

КЗ никогда и не подозревал о существовании такого леса. Наконец в прогалине между деревьями показался забор из заостренных бревен. Каждое бревнышко было ровненьким, круглым и золотистым, будто забор только что поставили. Сыч, подойдя к воротам, низко, до земли поклонился межвратному столбу, на котором было грубо вырезано чье-то лицо, и, взявшись за обе створки, резко, рывком раскрыл их.