Вечный. И пришел многоликий…

Аналитикам Канцелярии Священной конгрегации давно уже стало ясно, что весь этот подчеркнуто демонстративный западный уклон был всего лишь следствием обыкновенного фрондерства и желания показать опасному дядюшке, что столь одиозная личность, открыто бравирующая пренебрежением традиционными ценностями, не может являться ему достойным конкурентом. По-видимому, пока эта игра стоила свеч. Впрочем, всем, в том числе и гостеприимному хозяину, было понятно, что все эти причуды имеют смысл только до того момента, пока у султана не появится собственный наследник мужского пола.

Либо (если слухи о радиактивном поражении генов, вроде бы произошедшем во время аварии на флагмане как раз во время путча, стоившего жизни его августейшему брату, имели под собой основание) того, кого велено будет считать таковым.

Они вошли в небольшой зал, в центре которого на роскошном ковре стоял низкий стол, уставленный блюдами, источающими такой аромат, от которого слюна вскипала во рту. Монах невольно сглотнул, но в следующее мгновение навострил уши.

– …друг мой, поэтому я еще не готов отправиться в изгнание.

Тут его аккуратно подхватил под локоть иничари и, растянув свою зверскую физиономию в старательно демонстрируемом подобии радушной улыбки, указал на одну из подушек, расположенную у конца стола, противоположного тому, где расположились принц и аббат. Брат Томил попытался с невинным видом проскользнуть мимо указанной подушки, дабы устроиться где-нибудь поближе, справедливо полагая, что, если ему это удастся, вряд ли иничари рискнут помешать беседе повелителя, шумно водворяя гостя на отведенное ему место.

Но эта попытка оказалась быстро и не менее нагло пресечена дюжим монахом, спутником аббата. Он с неожиданной для столь дородного тела прытью шмякнулся на подушку, расположенную как раз на пути брата Томила, и, непринужденно уцепившись за его рясу, другой ладонью хлопнул по подушке рядом:

– Садитесь, брат мой, и, пока хозяин дома развлекает аббата вежливой беседой, отдадим должное искусству его повара.

Следующие полтора часа показались брату Томилу настоящей пыткой. Фра Так оказался редким чревоугодником. Того количества пищи, которое сумел вместить его объемистый живот, пожалуй, хватило бы всем остальным, находящимся в этой комнате, на пару-тройку дней дикого обжорства. При этом он умудрялся еще и рассказывать монаху о том, в каких трапезах успел поучаствовать в то время, когда, как он выразился, «нес слово божье язычникам из числа людей и Разумных».