Дикие

Это место считается самым счастливым – это видно по тому, как вытерлись чернила от сотен прикосновений сотни рук. Я улыбаюсь, представляя нас с Байетт в каком-нибудь солнечном городе, где нет токс.

– Привет, – говорит Байетт дежурной. Ей тринадцать; среди тех, кто остался, она одна из младших. – Все нормально?

– Порядок. – Она дергает дверь, не дожидаясь просьбы. Люди всегда относятся так к Байетт, как бы она ни относилась к ним.

Дверь, слишком тяжелая для нее, приоткрывается едва ли на дюйм. В дверную смену заступают рано: на случай, если что-то пойдет не так, есть ружейная смена, а вот обязанность следить за дверями приучает младших к ответственности.

Я выступаю вперед и накрываю ее ладони своими. Тяну, чувствуя, как поддается слой ржавчины, который с каждым месяцем утолщается. Эта зима станет второй после начала токс и моей третьей зимой в Ракстере. Сколько их еще будет?

– Спасибо. – Я подталкиваю ее плечом, чтобы она не поняла, что я не помню ее имени. – Увидимся.

На крыльце я жду, пока Байетт застегнет куртку.

Трава давно засохла, поверх инея протоптана дорожка следов. Возможно, какие-то из этих следов оставила ночью Байетт.

– Вот и зима, – говорю я.

Она не отвечает. Она возится с верхней пуговицей, спрятанной под подбородком. Мы ступаем на выложенную плиткой дорожку, ведущую к воротам.

Я закидываю удочку снова, понадеявшись, что не копаю слишком глубоко. Ну почему она не может сама рассказать, куда ходила?

– Хорошо спалось?

– Ага.

– Я ворочалась?

– Не больше обычного.

Я даю ей последний шанс признаться и жду, но она молчит.

– Потому что я проснулась среди ночи, и тебя в постели не было.

Байетт сворачивает с тропы налево. Это наш обычный маршрут.

– Вот как?

– Да.

Сперва мне кажется, что она не станет ничего объяснять – она не всегда со мной полностью откровенна, хотя я рассказываю ей всё, – но она останавливается и поворачивается ко мне.

– Ты разговаривала во сне.

Это едва ли не последнее, что я ожидала услышать, и у меня падает челюсть.

– Я разговаривала во сне?

– Ага. – На ее лице мелькает выражение обиды, почти неуловимое, словно она не хочет, чтобы я его заметила. – Не знаю, что тебе снилось, но ты сказала… кое-что.

Ничего я не говорила. Я знаю, что не говорила, но не понимаю этого и поэтому молчу.

– И что я сказала?

Она кривится и мотает головой.

– Не хочу повторять. Давай не будем об этом.

Секунду я чувствую ровно то, чего она добивается.