Глаз павлина

– Ты просто ненасытный зверь, – нежно промурлыкала Руфия, покусывая за ухо любовника. – Не по этой ли причине тебя нарекли Амрой-Львом?

Варвар довольно ухмыльнулся:

– Клянусь Кромом, женщина, тебе наконец-то повезло с мужчиной! Маздак, конечно, крепкий малый, но он гирканец. А что же тогда говорить о шемитах? Нет, милая, даже самый слабый из нас, северян, стоит двух южан в постели и уж не меньше трех в бою…

– …Четырех за столом и пяти хвастунов! – игриво засмеялась Руфия.

Конан расхохотался и, сжав тяжелые груди Руфии, вновь повалил ее на траву.

– Ты только посмотри на этих голубков, Кривой! Клянусь правым зубом Сета, он сейчас размажет ее по земле, – неожиданно нарушил лесную тишину грубый голос.

– Не бойся, Репей. Всем хватит! Кобылка-то сильна! – ответил ему не менее гнусный голос.

Раздался неприятный смех еще нескольких мужчин.

– Похоже, это за них стигийская сука обещала отвалить целую меру золота. Я же тебе говорил, что сумею их выследить, – с гордостью заявил тот, кого называли Репьем.

– Но она вовсе не запрещала нам попользоваться этой овечкой. Вы гляньте, ребята, какая она ладная да крепенькая, – сказал кто-то еще. – С нее не убудет. Чего ж такой красоте попусту пропадать? Все равно ведьма ее кончит. Так что рыженькой все равно, а нам приятно!

– Ведьма ничего не говорила и о том, что этот верзила ей нужен в целости и сохранности, – бросил один из наемников, и его слова вызвали очередной взрыв бесстыдного хохота.

 – Только бы не попортить его основательно, если он сдуру сопротивляться начнет. Слышь, здоровый, – обратился он к Конану, – ты смотри не рыпайся, мы тогда тебя бить не очень сильно будем!

Конан, не отпуская Руфию, обернулся. Его лицо побагровело от ярости, но он ничего не ответил.

На лесной опушке, собравшись тесной группкой вокруг их расседланных лошадей, стояли семеро здоровенных, до зубов вооруженных мужчин. По их потрепанному виду, разномастному вооружению и шакальему блеску злобных глаз Конан догадался, с кем столкнула его судьба.

Это были наемники-отщепенцы, которых за трусость и всевозможные провинности изгнали из регулярных отрядов.

Никогда не знавший, что такое страх, киммериец не боялся и сейчас, считая трусость чем-то вроде неприличной болезни. Его лишь удивило, что его верная боевая лошадь спокойно подпустила к себе чужаков, даже не предупредив хозяина ржанием.