Серебряные змеи

– У меня нет сил отвечать на это оскорбление, – голос Энрике звучал обиженно, но он явно получал удовольствие от этого разговора.

– Это не оскорбление.

– Ты буквально назвала меня собакой…

– Я сказала, что ты ведешь себя, как собака.

– Что-то не похоже на комплимент.

– Это будет комплиментом, если я скажу, что это была на удивление образцовая собака?

– Нет…

Лайла не вмешивалась, наслаждаясь происходящим и боясь нарушить их перепалку. Этот момент казался отголоском прошедших времен. После смерти Тристана она старалась сохранять близость с друзьями, находясь на расстоянии, но, увидев Северина, она поняла, что это невозможно.

Если бы она осталась в Эдеме – не выдержала бы постоянных напоминаний об этой незатянувшейся ране. Даже сейчас его образ преследовал девушку, словно привидение, и, хотя он прекратил есть гвоздику, она все еще чувствовала этот терпкий запах. Когда Северин вышел из комнаты, на нее нахлынули непрошеные воспоминания о том, как в подземной библиотеке Дома Ко?ры на них напало Сотворенное существо. Когда Лайла пришла в себя, первым, что она услышала, был голос Северина, звучавший совсем близко: Лайла, это твой Маджнун[3 - Majnun – (в пер. с арабского) безумец.]. И я действительно сойду с ума, если ты сейчас же не очнешься…

– Вуаля! – выкрикнул Гипнос.

Он толкал перед собой тележку с угощениями. Тут были и разноцветные печенья, ненавистные Зофье, и сэндвичи с ветчиной, от которых тошнило Энрике, и… дымящийся самовар с какао. Которое пил только Тристан.

Улыбка Гипноса не была похожа на его обычную кошачью ухмылку. Напротив, она казалась смущенной и неуверенной. Полной надежды.

– Я подумал, что после обсуждения планов… нам захочется подкрепиться?

Уставившись на тележку с едой, Энрике выдавил озабоченное «ох». Лайла не могла смотреть, как Зофья с любопытством наклонилась вперед, чтобы затем с отвращением отпрянуть от предложенного угощения. Гипнос стоял перед ними, и его улыбка становилась все более неестественной.

– Что ж, если вы не голодны, я поем в любом случае, – сказал он с наигранным задором.

Раньше это было заботой Лайлы. В это мгновение комната показалась слишком душной и тесной: в ней роилось столько воспоминаний, что для воздуха просто не оставалось места.

– Прошу меня извинить, – сказала она, поднимаясь на ноги.

Зофья нахмурилась.

– Ты уходишь?

– Простите, – сказала Лайла.

– Печенье? – с надеждой спросил Гипнос, протянув ей угощение.