Русская колыбельная

Так ли вы хотите залезть в голову убийцы? Вы никогда с таким не сталкивались.

– С верующими тоже.

Зильберман нервно дёрнулся:

– Вера? – его щёки негодующе затряслись. – Да будь в нём настоящая вера, это было бы лучшее в нём! Вера… вера…

– Вы говорите, как верующий, доктор Зильберман…

– Альберт, вы просто не понимаете этого… И не поймёте уже, наверное, все вы не понимаете. Это кажется вам кряхтением старика, – Зильберман посмурнел, – но что уж тут сказать? Настоящая вера возвышает. И мне бесконечно жаль, что мы ее потеряли.

Даже я потерял, ведь я поверить не могу. Будто у меня просто отсутствует какой-то орган, который заставляет… – он запнулся и поправил себя. – Позволяет верить.

– Вы так говорите, будто хотите поверить, доктор.

– Можете смеяться, но правда хотел. Вам-то никто про веру не рассказывал, хотя фамилия-то ваша – Горовиц, вы-то…

Зильберман хихикнул и Альберт не понял над чем.

– Вус эпес махт аид, Альберт? А… – старик махнул рукой. – Не обращайте внимания.

С вас спросу нет, вы – «украденный» ребёнок. А мне прадед рассказывал, он-то… – помолчав, Зильберман продолжил. – А может дело не только в вере? Вы не помните, кто вы такой, я почти не помню, и вместе мы – жители Содружества. Может в этом проблема?

– Простите, доктор… так вы это всё к чему?

Зильберман словно не услышал его и пару секунд стоял молча, но после, будто собравшись, ответил уже более спокойно, чем до этого:

– Я ещё застал верующих людей, Альберт, и настоящая вера – возвышает, даже если она тяжела и даже если это испытание.

Называя верующим этого убийцу, вы плюёте во всё то, что мы потеряли. Плюёте в этот огромный пласт культуры, который умер и никогда не вернётся.

– По-моему всё то же самое может быть и без веры.

– И всё равно, – сказал Зильберман. – Подумайте над этим, доктор Горовиц. В конце концов здесь мы с вами работаем вместе. И если дойдёт до стирания, то мне кажется, завязано оно будет именно на тех областях мозга Адкинса, откуда идёт его вера.

Имейте это в виду.

Альберт не нашёлся с ответом. Зильберман сухо попрощался и ушёл, закрыв дверь.

Уже пора идти на сеанс, но время ещё терпело, несколько минут опоздания не сыграли бы роли. Всё, что занимало Альберта – то трудноуловимый намек в его голове, который ускользал, словно гладкая золотая нить. Как никогда прежде Альберту захотелось разуться, снять пиджак, расслабиться, может это помогло бы, но, нет, времени всё-таки уже почти не осталось.