Линия жизни

Отец поверял ему важные дела, и в целом знать относилась к Мингу не иначе как ко второму человеку во всем Южном Корсе.

Яль не считал себя хуже брата, а потому видел в том лютую несправедливость. Не будет преувеличением сказать, что Яль ненавидел своего брата, который неведомым ему способом смог очаровать отца и получить его благосклонность.

Тремя днями ранее, провожая княжеское войско на битву с марийцами, Яль очень надеялся, что с братом приключится какая-нибудь неприятность. И за эту надежду ему нисколько не было совестно.

Наоборот, склонившись у молебного камня[8 - Каменная статуя бога, перед которой было принято просить того об исполнении своих чаяний.], он просил богов о помощи в реализации этих чаяний. А поскольку в Син-Ти камень был лишь один и принадлежал он Богу Мудрости, в своих мольбах Ялю приходилось просить того донести его слова до столь чтимого им Роги.

– Молодой князь! Просыпайся, вставай! – громко кричал Урис, тормоша спящего Яля за плечо.

Урис первым встретил вернувшиеся в Син-Ти остатки княжьей дружины – двадцать семь человек, которым посчастливилось уцелеть и в бою, и во время длительного преследования марийцев.

До безумия напуганные, они поведали старому слуге о десятках тысяч марийского войска, об их демонической силе и беспощадности. Совершенно отчаявшиеся, они хоть и смогли убежать от преследователей, но полагали, что тем лишь отсрочили себе конец – на пару, а в лучшем случае на три дня.

Напугавшись пуще выживших, Урис стрелой рванул в покои Яля, даже не постучав в тяжелую дверь и не упредив о своем приходе.

– Что?! Сволочь, Урис, ты что себе позволяешь?! – даже в злости Яль не разрешал себе использовать грубые бранные слова, столь распространенные среди корсанских мужиков, ограничиваясь лишь простыми ругательствами.

– Прости, князь! – со слезами на слезах отвечал старик. – Дело-то безотложное!

Расслышав столь необычное к себе обращение, вняв жалкому виду и кротким словам верного слуги, Яль умерил свой гнев.

– Хорошо-хорошо! – с подступающим к сердцу волнением прошептал он, поднимаясь с постели.

 – Ну, говори скорей!

– Так ведь это… – расстроенный Урис не мог подобрать слов. – Отец твой… – он сложил руки на груди, как делают с умершими, – и брат… и все наше войско, – глотая слезы, договорил он и, обессиленный, рухнул на колени перед Ялем.

– А… – начал было говорить новоиспеченный князь, но так и застыл в безмолвии.

В представлении Яля все было плохо и даже очень.