Одна душа на двоих

Вроде как не раз за долгую историю Калахаси предпринимались попытки полностью запретить работу на себя, однако все они не увенчались успехом.

Детей подобные вопросы, как и красота оранжевого платья, тогда волновали мало. Крепко взявшись за руки, они последовали за Альмой, желая как можно быстрее покончить с ужином и недоделанной работой, дабы уединиться от всех и погрузиться в свой маленький детский мир.

За их неприкрытую нежную дружбу сверстники часто подшучивали над Таликом и Шенне, дразнили женихом и невестой, бросали на них лепестки цветов, как часто делали взрослые при брачном обряде.

Несмотря на это, подобное не смогло отвратить их друг от друга, и каждый из них полагал, что как они станут взрослыми, все именно так и будет.

Они прибыли к ужину позже прочих. Большинство жителей уже успели получить свои деревянные миски с давно надоевшей всем пшенной кашей, регулярное приятие которой поддерживалось больше чувством голода, нежели кулинарным искусством, и занять места за десятками массивных столов.

Старейшина Яр Минжур уже что-то вещал про урожай, про вновь построенные и ожидающие заселения дома для новых семей, про потребность в расширении амбарных хранилищ.

Под руководством Альмы троица быстро нашла свой стол, привычно занимаемый ими с западного края. Корлик – отец Талика – бросил на супругу неодобрительный взгляд и с едва скрываемым раздражением продолжил поглощение своей трапезы.

– Тут мокро, – проворчал Талик, усаживаясь на сырую после дневного дождя скамью.

– Тс-с! – цыкнула на него мама.

До окончания речи старейшины разговаривать не дозволялось. Детей могли наказать немедленно – обидным словом или черновой работой, тогда как для взрослых существовала более сложная система предупреждений, обременений и лишений, высшим из которых было изгнание из общины.

Стоило старейшине закончить, как площадь заполнилась многолюдным говором.

– К чему наряд? – недовольно выдавил Корлик – широкоплечий мужчина средних лет со строгим из-под густых русых бровей взглядом.

Альма не сразу нашлась с ответом, лишь тяжело вздохнула.

– Чего молчишь-то?

– Что, Корлик, я могу тебе сказать? – было видно, что та совсем не рада вести подобные разговоры в присутствии других. – Мне нравится, когда я выгляжу красиво. Жаль, что тебе уж нет.

Отец яростно сжал кулаки, однако от прилюдной ссоры, до которой оставалось всего ничего, воздержался.