Песнь призраков и руин

Для всего остального мира Баия Алахари была лишь персонажем древних легенд, а для них, прямых ее потомков, – непосредственным и близким членом семьи, поэтому они всегда называли ее вот так, по-родственному.

– Она желала свергнуть иго Кеннуанской империи и создать надежное убежище.

– Каким образом Бабушка Баия основала Зиран?

– Победила на поле брани фараона и Царя Без Лица… Ведь так?

Добравшись до подножия лестницы, Пустельга обернулась к Карине. Отблески факела, плясавшие на материнском лице, делали его каким-то чужим и неузнаваемым.

– Вот каким образом Бабушка Баия основала Зиран!

Правительница подняла факел. Перед ними засверкали тысячи частичек керамической плитки – стены были облицованы ими почти на два этажа в высоту. Рубиновой окраски птицы с раскрытыми в крике клювами и извивающиеся изумрудные змеи смешивались здесь с ломаными зубчатыми узорами и еще какими-то мудреными символами – подобных мотивов росписи Карина раньше никогда и нигде не встречала. Где-то на самом краю освещенного пятна от факела бурлил темный как смоль водный поток, исчезавший в еще более густом мраке.

– Где мы? – едва слышно выдохнула принцесса.

– В тайном Святилище Цариц.

Пустельга остановилась перед изображением мужчины в изысканном золотом головном уборе. На вытянутых руках мужчины покоились Солнце и Луна, а вокруг него располагались тринадцать коленопреклоненных фигур в масках и черных плащах.

– На протяжении тысячелетий фараоны Кеннуа правили Оджубаем и всеми, кто населял его.

 – Правительница говорила приглушенно, и все же голос ее разносился по Святилищу Цариц громко и властно, словно дрожь самой земли. – Они отвергли дары и благодать Великой Матери, возгордившись, яко боги среди смертных. И был любой царь пред фараоном, словно лужа перед океаном.

Карина придвинулась поближе к матери и жестом указала на фигуры в масках:

– А… эти – кто?

– Улраджи Тель-Ра – чародеи и колдуны. Они клялись в верности фараону как единственному своему богу.

– Настоящие колдуны? – переспросила принцесса, ожидая пояснений матери, что речь, мол, идет о некоей легенде, но та просто кивнула.

Всякий раз, заводя речь о Фараоновой войне, зиранцы сводили все к победе и триумфу Баии. Однако эти мозаики представляли всю страшную историю той эпохи, и каждый образ здесь, так или иначе, повествовал о насилиях, ужасах и резне. Слева от Карины открывалось поле, где под палящим солнцем трудились рабы.