Хранители. Остров Свободы

Но запомни – если для твоего «хорошо» ты жертвуешь тысячами жизней, ничем хорошим в итоге это не обернется.

– Я знаю, – выдохнул Люк, убирая ветки деревьев от лица, чтобы пройти, – Мне ее даже немного жаль.

– Правда? – удивился я.

– Ага, – кивнул он, – Она ведь по-прежнему думает, что этого жаждет ее народ. В смысле, все чистокровные Хранители. И даже не подозревает, как ошибается.

Я помолчал, обдумывая его слова, а потом продолжил:

– Поверь мне, она понимает, что делает. И она знает, что тысячи смертей – это не есть хорошо.

Нет смысла жалеть того, кто не считает преступлением геноцид среди своего же народа.

Люк посмотрел на меня моими же глазами.

– Я не могу не жалеть ее, у меня же есть чувства. Я к тому, что, допустим, для тебя сейчас настал рай – наши народы объединились на этом прекрасном острове, мы живем в мире и согласии, и для нас это хорошо. А для нее – оказаться здесь, жить бок о бок с полукровками и Охотниками – это настоящий ад. Или же для любого другого Хранителя, который хотел бы жить среди обычных людей обычной жизнью и ничего не знать обо всем этом.

Я положил руку ему на плечо.

– Я и не знал, что ты об этом так много думаешь. Тебя это беспокоит?

– Нет, – улыбнулся он, покачав головой, – Просто размышляю вслух.

Кивнув, я продолжил свой путь.

Мы вернулись в замок к четырем часам утра, Амелия еще спала, и я сходил в горячий душ, чтоб согреться после морозной ночи на улице, и тихонько залез под одеяло, обнимая ее. За окном уже было светло, но солнце еще не взошло, и я думал, что смогу уснуть.

Но, видимо пока пытался лечь удобнее, я разбудил Мелл. Она сонно потянулась и повернулась, улыбаясь мне самой нежной сонной улыбкой.

– Ты как ребенок, честное слово, – зевнула она, сонно моргая золотисто-карими глазами, – Привет.

Я приподнялся на локте, наклонился и поцеловал ее.

– Доброе утро, – она провела тонкими изящными пальцами по моей щетине, – Прости, что разбудил.

– Не прощу, – хохотнула она, положив ладони на мою грудь.

Я засмеялся, снова поцеловав ее нежные губы.

Мы не виделись всего несколько часов, а я уже ужасно скучал по ней. Я так любил, когда она была такой расслабленной, нежной, теплой. Да, она была первой моей женщиной после семнадцатилетнего заключения, и тот раз я никогда не забуду – она мне заявила, что я – тиран, и эти воспоминания вызывали у меня смех. Но после я стал узнавать ее все лучше, и я понял, что прекрасны в ней не только фигура и лицо, но и ее душа.