Душа

Купила продуктов, приготовила ужин, помыла полы и пропылесосила ковёр. Холодный и угрюмый дом на минутку как будто ожил и засиял ясным, живым светом. Жаль, Ромка его не заметил. Если сердце не хочет видеть, глаза тоже остаются слепыми. Сверкающие чистотой полы и запахи горячего ужина с кухни привели его в бешенство. Я видела, как он сжимал и разжимал кулаки, с трудом сдерживая желание накричать на мать и вытолкать её за дверь.

? Не приходи больше. И еду свою забери. Не надо. Я не хочу, чтобы обо мне заботились.

Мне не нужна ничья жалость. Мне никто не нужен.

Лицо Оксаны Леонидовны пошло пятнами. Опираясь на стену плечом, она с трудом доковыляла до дивана.

? Ты можешь выгнать из своей жизни кого угодно, – произнесла она, – но не меня. Я дала тебе жизнь и не позволю смыть её в унитаз.

? Можешь не соглашаться, но меня это больше не интересует.

? Рома, послушай. Я…

? Уходи. Уходи и не возвращайся.

«Уходи» – страшное слово, а «не возвращайся» ещё хуже, а Ромка повторял и повторял их до тех пор, пока случайно не взглянул на ковёр возле кресла, где я обычно читала.

Взглянул и закричал. Закричал, словно раненый зверь, которого закрыли в клетке…

– Где балетки?

– Что?

– Где балетки я спрашиваю! Они были возле кресла, а теперь их нет. Куда дела?

– Я убрала Наташины вещи. Сложила в пакеты. Их надо спрятать, Рома! С глаз долой – из сердца вон. Они не должны лежать на виду. Лучше отдать в комиссионку или на благотворительность.

Челюсть у Ромки задрожала. Оксана Леонидовна попятилась к двери.

– Не смей. Трогать. Её вещи, – отчеканил он, подняв указательный палец. – Они будут лежать тут. Понятно?

– Неужели ты не понимаешь, что делаешь себе этим только хуже. Так ты никогда не излечишься и никогда не забудешь!

– А если я не хочу забывать?!

– Я просто хотела помочь тебе…

– И сделала только хуже!

– Хорошо. Сегодня я выполню твою просьбу, – Оксана Леонидовна глубоко втянула в нос воздух и предприняла последнюю попытку. В её серых глазах затеплилась крохотная надежда.

 – Завтра сорок дней. Поминки у Николая Андреевича. Ты придёшь? Что мне передать?

На секунду Ромка замер и посмотрел на мать долгим пронзительным взглядом, а потом бросил привычное:

? Уходи.

***

На поминках по случаю сорока дней Ромка так и не появился. Сначала долго сидел на кладбище, потом отправился разгружать тяжёлые фуры, а после стал бродить по узким безлюдным улочкам. От Тихорецкой до Ленина. От Ленина до Тихорецкой.