Здесь водятся комары!

– Ну … (Ага, вот бинт. А йод?) – Лада умерла.

– Хорошо, (Вот и Йод). Что???

«Дзинь» – пузырек йода выскользнул из моих рук, шлепнулся о белый кафельный пол ванной и разлетелся вдребезги, впустив гигантскую амебу темно-коричневого цвета, ощерившуюся острыми лучами, Мелкие осколки пузырька засверкали в каштановой лужице. (Бриллианты в пыли – почему-то всплыла у меня в памяти неизвестно где услышанная фраза).

– Врачи говорят – чего-то там с сердцем… Врождённый порок, понимаешь, – голос Витьки стал еще более виноватым, – вчера вечером забрали.

Прямо из дома. Дверь была открыта. Соседка зашла, а она там… Уже мертвая. Я только приехал – мне Таська и рассказывает. Я сразу – тебе… Правильно, а? – Правильно … – пробормотал я, продолжая глядеть на лужицу йода.

– Правильно, – А перед глазами плыла ее уютная полутемная комната, огромная кровать, всегда застланная белоснежным чистым бельем, в которой мы… О, Господи! – Сережа, ты живой, а? – мялся Витька на другом конце провода. Сквозь шум доносились отдаленные всхлипы.

Наверное, плакала Тася.

– Ну, что, Сережа?! – в дверях ванной появилась Марина, уже успевшая снять перчатки, держа на руках довольно улыбающегося Пашку, измазанного собственной кровью, тычущего мне под нос порезанный палец:

– Папа, боляка. Вава!

– Витя, я потом тебе позвоню, – сказал я в трубку и дал отбой.

– Сережа, что случилось? У тебя такие глаза … – спросила Марина, пересаживая Пашку на одну руку, другой вытаскивая у меня из вспотевшего кулака упаковку бинта.

– Йод разбил…

– Какие у меня глаза? – ни с того ни с сего рявкнул я на нее и прошел из ванны на кухню, продолжая сжимать телефонную трубку. Пашка широко раскрыл глаза и удивленно посмотрел на меня. Он редко видел меня злым и лишь иногда рассерженным. Входя на кухню, я услышал, как он спрашивает мать:

– Мама, папа злой, да? Папа злой? – Да, папа сердится, у него неприятности… Не трогай его, – нервозно проговорила Марина, пустила в раковину теплую воду и принимаясь отмывать от крови Пашкины пухлые ручки.

Я вошел в кухню, поставил трубку телефона на стол, достал из шкафа непочатую пачку «Кэмела» и как чеку с гранаты резко со рвал с нее обертку. Достал сигарету. Делая глубокие продолжительные затяжки, прикурил от газовой плиты на которой стояла кастрюля с каким-то Маринкиным варевом, рухнул на табуретку и только тут заметил, что серая пластмасса радиотелефона измазана Пашкиной кровью. На сером кровь казалась темной, бордовой.