Князь-волхв. Тропа колдунов. Алмазный трон (сборник)

 – Какую вещь?

– Некую Реликвию, – глаза Феодорлиха внимательно следили за послом и толмачом. Взгляд Михеля, казалось, вовсе просверливал их насквозь. – Черные Мощи. Не слыхали о таких?

В голове Тимофея звякнул колокольчик. Да чего там – целый колокол загудел. Припомнилось, как Бельгутай после аудиенции в императорском шатре случайно, а может быть, и нет, упомянул о некоей Черной Кости. Уж не о ней ли идет речь?

– Я ничего не скрываю, потому что не вижу в этом нужды, – продолжал Феодорлих. – Тот, кто похитил Черные Мощи, знает об их похищении.

Кто не знает – скоро догадается. И все же я надеюсь вернуть украденное. И от того, удастся ли мне это, напрямую зависит ваша судьба.

Стараясь скрыть волнение и собраться с мыслями, Тимофей перевел слова императора.

* * *

Видимо, похищение таинственных мощей оказалось неожиданной новостью для посла. И притом новостью важной. Глаза Бельгутая обратились в две непроницаемые щелки.

– Почему вы решили, ваше величество, что именно мой человек повинен в столь постыдном деянии, как воровство? – спросил посол.

– Потому что именно вашего человека, воровским способом пробравшегося в мой замок, видели мои люди, – таков был ответ императора.

– Они могли ошибиться…

Тимофей переводил вопросы и ответы, запоминая каждое слово.

– Не могли. Вор носил черные одежды и прятал лицо под маской. Однако одежда не укрыла его в ночи, а маска была сорвана.

– И что? – Бельгутай держался хорошо. Он не оправдывался и не спасал свою жизнь.

Сейчас он просто добывал информацию, которая могла оказаться полезной. – Чье лицо пряталось под маской?

– Откуда мне знать, – поморщился Феодорлих. – Таких лиц много в вашем стане, посол. Среди добрых католиков людей с такими лицами нет.

Бельгутай покачал головой.

– Это невозможно. Мои люди всегда при мне. И днем, и ночью. И этой ночью, и прошлой, и позапрошлой. Они не отлучались из лагеря. Да и вряд ли смогли бы. Незамеченными…

Бельгутай многозначительно покосился на императорских рыцарей.

Тимофей переводил. Он говорил и за ханского посла, и за императора, стараясь не привлекать внимания к себе. Тимофей был эхом чужих речей. Но эхом, впитывающим и сохраняющим в себе все сказанное и все услышанное.

– Кто-то смог, – хмуро подытожил Феодорлих. Поколебать его уверенность в этом было невозможно. – Я хочу знать, кто. И где сейчас этот человек. Но еще больше меня интересует не он сам, а украденное им.