Тевтонский крест

Никто тебя и не просил меня вытаскивать, – очевидно, означало это телодвижение.

– Княжна, а давай будем общаться не на языке жестов.

Ноль эмоций. Дает понять, что не станет говорить в наручниках. Хорошо, хоть адвоката не требует. Бурцев вздохнул. Попробовал еще раз завязать разговор.

– Ты вообще-то меня слышишь, или как?

Аделаида лишь крепче сжала губки. Глаза, по-прежнему отведенные в сторону, повлажнели. Только бы снова не разревелась!

Бурцев огляделся. В лесу темнело и сейчас вряд ли эта отчаянная сорвиголова и жуткая трусиха в одном лице решится на очередной побег.

Испугается если не вездесущих охотников за отпрысками знатных родов, то крыс и темноты. Пожалуй, до рассвета Аделаида останется с ним. И милицейские «браслеты» под кодовым названием «Нежность» пока не понадобятся.

– Давай так, княжна, – подмигнул Бурцев, – я снимаю с тебя эти м-м-м… кандалы, мы заключаем перемирие хотя бы до утра и мило беседуем. Постараюсь тебя не обижать, но уж и вы, ваше высочество, проявите ко мне снисхождение.

Скованные руки потянулись к его лицу. Обломанные, черные от грязи ногти мелькнули перед самыми глазами.

– Сейчас же освободи меня, тупой мужлан!

– Нет, так дело не пойдет, – покачал головой Бурцев. – Я ведь могу и потерять ключик от кандалов. Так, случайно…

Подленький, но необходимый сейчас шантаж…

– Сними-и-и…

Все-таки это произошло. Хлынули долго сдерживаемые слезы. Смыли непробиваемое высокомерие знатной полячки.

Тьфу-ты! Ну что за беда такая! Бурцев расстегнул наручники.

Зашвырнул стальную «Нежность» подальше в кусты. Осторожно и опасливо прижал к себе сотрясавшуюся в рыданиях девушку.

Удивительно, но Аделаида не отстранилась. Наоборот – вцепилась в него тоненькими пальчиками. Только теперь Бурцев по-настоящему осознал, насколько ей паршиво и одиноко. Он неловко и неумело забормотал слова утешения, погладил княжну по голове, вытряхивая из спутавшихся волос труху. Полячка разревелась пуще прежнего.

– Ну, что так, Аделаидка? К чему столько слез-то?

– Обидно мне, Вацлав, обидно и страшно, – прохлюпала мокрым носом княжна. – Я ведь одна осталась, совсем одна. Кроме как на тебя, мне и надеяться сейчас больше не на кого.

– Так я ж тебе о том и твержу всю дорогу! Одна пропадешь, сгинешь. Вместе нам с тобой держаться надо, вместе.

– Ты, верно, в самом деле, добра мне желаешь, Вацлав, и оберегаешь, как можешь, но…

Она запнулась.