По эту сторону неба. Непростая книга для взрослых

– Вы рассуждаете, как дама, которая подбирает туфли к своей новой сумочке

– Ох, полковник, вы ходите по краю! Пока я размышляю обижаться на ваши слова или нет, прямолинейный вы мой, скажу вам: Отнюдь! Мне ближе фьюжн!

– я не понимаю и половины, слов, которые вы говорите.

Дон тщеславно улыбнулся.

– Полковник, не утруждайтесь, я привык. Мне приходится жить в мире, где как плесень соблазнительной красоты процветает полнейшее невежество. Каждый день, мне приходится делать вид, что мне интересны примитивные интересы, которые главенствуют в нашем социуме.

Поддерживать безвкусные, вульгарные темы разговоров. Меня воспитала мать, отца у меня не было. Она была актрисой театра при затхлом театральном училище. Увы, Бог не наделил ее достаточным талантом, чтобы реализоваться в этом амплуа. Но она не готова была объективно принять то, что мир глух к ее скрытому таланту, поэтому она буквально истязала себя до бездыханного состояния, постоянными репетициями и выступлениями в ролях второго плана и в массовке. Когда все же осознание неизбежности пришло к ней, она оставила сцену, как подобает глубоко творческому человеку – обижено, в одночасье. Но решила сделать меня бриллиантовой брошью на своем потускневшем театральном лацкане. Она хотела вложить в меня все, что не смогла реализовать сама, чтобы оправдывать мной свои интеллектуальные амбиции перед родственниками и друзьями. Боже, сколько книг я прочел в неволе под ее блюстительным оком! Сколько невыносимых театральных и балетных постановок мне предстояло вытерпеть. Стихи за завтрак и на ужин, философские труды на обед, исторические трактаты стали для меня противнее, чем гречневая крупа без соли. А она все продолжала и продолжала впихивать все это в меня интеллектуальным фастфудом, до тех пор, пока у меня не начались серьезные проблемы с памятью. Я стал забывать, не только содержания книг и имена героев, я стал забывать события прошлого дня, так словно меня там и не было! Она не позволила вести меня к врачу, поскольку родственники не раз критиковали ее методы моего воспитания. И обратиться в больницу означало бы признать свою неправоту. И сегодня по ужасно циничной иронии судьбы, я не помню практически ничего, что все это время читал или смотрел. Память об этом как будто стерта форматированием. Но самое печальное то, что я, видимо, по той же самой причине, совсем не помню матери.

Дон задумчиво замолчал

Я сочувствую, – произнес Гросс, потому что после такого откровения необходимо было что-то сказать.