Кукловоды

Или почти всеми: ума, хитрости, изворотливости, коварства, жестокости, продажности в нем было напичкано с избытком вкупе с полным отсутствием моральных принципов. О религиозности даже речь не шла. Чего еще нужно? Только горячее желание!

Но вот каждый раз это горячее желание ушатом холодной воды остужал вопрос номер один: по какому пути получения легкой наживы направить свои стопы? К чему приложить свои очумелые ручки? С чего и как конкретно начать?

Сразу за первым вопросом горной грядой вставал вопрос второй: где взять толкового напарника, которому можно было бы довериться, как самому себе? Умники-ботаники протирают штаны в разных НИИ, не помышляя о богатстве и власти, и потому на роль Зорро не годятся; трижды же судимые «братки» у Кошелева вызывали аллергию.

Третий вопрос со скрежетом и звоном внезапно встал перед Кошелевым в виде трамвая третьего же маршрута. Его широкая красная морда замерла сантиметрах в тридцати от носа Дмитрия. Неудавшийся трижды кандидат в покойники очнулся от дум, моментально оценил ситуацию, попятился и… сел на мостовую.

У него отнялись ноги и заложило уши. Взволнованный рокот сгустившейся вокруг толпы, нетерпеливые гудки застопорившихся машин и отборные словеса вагоновожатого доносились до Кошелева, будто сквозь толстый слой ваты.

Потарахтел дальше трамвай, разошлись зрители, а отодвинутый сердобольными прохожими на грязную обочину Дмитрий сидел, как китайский болванчик, уткнувшись остекленевшим взглядом в одну точку на противоположной стороне улицы.

Этой точкой была безвкусно-яркая вывеска с надписью «Кафе-бар «Ласточка» над гостеприимно распахнутой дверью, в проеме которой торчал славный вышибала Миша и изгалялся над в прямом и переносном смысле севшим в лужу вчерашним горе-клиентом. Кошелев зачарованно смотрел на его громко хохочущую рожу, глумливо выставленный вперед палец и крепко прижатую к животу левую руку – будто Михаил сию секунду собрался бежать по неотложной нужде.

Дмитрий уже не думал о несостоявшемся поцелуе с трамваем. Он медленно поднялся, вялыми взмахами рук кое-как очистил брюки от пыли и заморожено двинулся к бару. И пока он преодолевал эти два десятка метров – целая буря чувств пронеслась в его душе. И отнюдь не острое желание разорвать на мелкие части славного Мишаню доминировало в ней.

Нет, нельзя дальше жить незаметным лицом из толпы. Никак невозможно.