Диверсант Петра Великого

Пацан, точно, пацан. Хоть тут подфартило, – усмехнулся я, рассматривая себя дальше. – Что это на мне за рвань такая надета?

Старая, в многочисленных прорехах, рубаха на мне была из грубого, уже посеревшего полотна. Ее ворот и рукава были пусты: ни вышивок, ни украшений не видно. Под стать рубахе были и порты, подвязанные куском простой веревки. В чем-то испачканные и ощутимо пованивавшие, они тоже нуждались в стирке и штопке. Из штанин задорно торчали две грязные шевелящиеся ступни, пальцы которых находились в постоянном движении.

Не было ни тапок, ни лаптей.

– Черт, я, получается, бомж! – в сердцах воскликнул я, начиная приподниматься с каменной брусчатки. – Пироги еще какие-то валяются, – прямо подо мной лежала парочка здоровенных, умопомрачительно пахнущих рыбой, расстегаев, а чуть в стороне – широкий деревянный лоток. – Уроды! Пироги-то зачем бросать?

Вдруг по моему плечу чем-то постучали. Не сильно. Палкой какой-то.

– Хей, малшик!

Я развернулся и увидел кончик трости почти у самого своего носа.

– Малшик! Поднимайсь! Здесь веег! Здесь дорога.

Рядом со мной стояла странная фигура, внешний вид которой был совсем не похож на запомнившийся мне облик бояр и дворян Ивана Грозного. Высокий статный мужчина был, о боже, безбород! За время моей прошлой эпопеи в мир царя-тирана я так свыкся с видом растительности на лицах мужчин, что уже не представлял себе что-то иное. Борода в эти времена для мужчины была едва ли не показателем его статуса. Не случайно в правовых документах этих эпох вольная или невольная порча бороды каралась строже, чем нанесение физических увечий.

Иностранец, значит! Наши бы голыми подбородками не щеголяли. Для них это ущемление чести.

На нем сидел богато украшенный камзол с несколькими рядами ярко надраенных бронзовых пуговиц, доходивших до широкого воротника. На ворот камзола спадали тщательно завитые кудри светлых волос или парика. «Точно, иностранец. Завитый парик. Камзол необычный. Ха-ха! Это у него чулки или колготы?! Прямо д’Артаньян какой-то местного разлива.

Хм… И попахивает от него чем-то странно знакомым. Блин, это же табак! Черт! Раз здесь курят или нюхают табак, то я точно не в Ванином времени! Тогда за это так наказывали, что можно было уродом на всю жизнь остаться. В XVII веке тоже, кажется, табак не сильно жаловали. Может, я, конечно, и ошибаюсь, но вроде за это ноздри рвали… Вот ближе к Петру Алексеевичу все начало меняться. Получается, выбросило меня далековато».