Небо после бури

Я вижу пять или шесть теней, у них есть глаза, похожие на крошечные солнца.

У меня внутри что-то обрывается. Мне так сильно хочется вытащить меч, что я едва не забываю о приказе Ловца Душ и готова отпустить руку Харпера. Потому что мне вдруг кажется, что одна из теней – он. Князь Тьмы. Монстр, которому я пожертвовала серебряную маску, который стоит за всеми несчастьями, обрушившимися на мой народ.

Но эти фигуры выглядят иначе. Князь Тьмы – воплощение гнева и коварства. Эти джинны, скорее, его бледные копии.

Но их ярость почти материальна, точно плотный наэлектризованный воздух перед летней грозой.

– Ловец Душ! – кричу я.

– Вижу.

Его голос звучит небрежно, но когда он оглядывается, на его лице застыло сосредоточенное выражение Маски в кольце врагов. Он устремляется на север – потом снова на запад, потом на север, и так до тех пор, пока у меня не начинает кружиться голова. Я уже не понимаю, в каком направлении мы движемся.

Солнце садится, и кажется, что мы оторвались.

Мы за секунду пересекаем Сумеречную реку – я успеваю лишь заметить блеск синевы и услышать шум течения. Но на другом берегу джинны настигают нас и окружают, издавая злобный скрежет.

«Ах-х, Кровавый Сорокопут. – Шипящий голос леденит душу, заставляя съежиться от страха. – Без твоей жертвы мы никогда не обрели бы свободу. Прими же в знак нашей благодарности возможность заглянуть в будущее».

– Нет! – кричу я. – Я не хочу!

«Мы видим тебя, птичка – ты не Сорокопут, а жалкое, слабое существо, беззащитное перед опасностями этого мира.

Родители мертвы, сестра мертва, вторая сестра скоро присоединится к ней…»

– Прекратите! – Я изрыгаю брань, проклинаю их, но они не отступаются. Минуты похожи на часы, часы превращаются в дни, а джинны вливают мне в уши яд. Я не могу заглушить их голоса в своей голове.

«Ты не любишь этого ребенка, – верещат они. – Вы кровные родственники, но ты жаждешь убить его и сама взойти на трон. Ты всегда этого хотела, коварная, злобная Сорокопут».

Они наполняют мое сознание картинами насилия: мой племянник, милый крошка Закариас. Застывшее тело, безжизненный взгляд. Смерть ребенка добивает меня: этот невинный малыш уже родился с бременем императорской власти, и так и не успел узнать, что это означает.

Я рыдаю и умоляю вернуть его к жизни, но слышу в ответ лишь безжалостный смех Керис. Шрамы у меня на лице начинают болеть, но куда сильнее душевная боль.