Факел в ночи

Руки его подергивались. От удара в голову такого бы не было.

– Элиас, – окликнула его я. – Ты не поранился где-нибудь? Комендант тебя ничем не порезала?

Он схватился за предплечье.

– Просто царапина. Ничего серье…

По глазам я увидела, что он все понял. Элиас повернулся ко мне, пытаясь что-то произнести, но его сразил приступ. Рухнув как подкошенный, он потерял сознание. Но я уже знала, что Элиас хотел сказать. Комендант отравила его.

Тело пугало своей неподвижностью. Я взяла запястье Элиаса и, нащупав беспорядочный пульс, запаниковала.

Хотя пот струился с него в три ручья, тело оставалось холодным, никакого жара не было. Небеса, вот поэтому Комендант позволила нам уйти? Конечно же, Лайя! Ты просто дура. Ей вовсе и не нужно гнаться за вами или устраивать засаду. Ей достаточно было лишь нанести порез, и яд убьет его.

Но не убил, во всяком случае, пока. У моего дедушки бывали пациенты-книжники, раненные отравленными лезвиями. Большинство из них умирали в течение часа после ранения.

Но в случае с Элиасом прошло уже несколько часов, а он только сейчас начал реагировать на яд.

Доза маловата, или же порез оказался неглубок. Неважно. Важно лишь то, что он все еще жив.

– Прости, – простонал Элиас. Сначала я решила, что он разговаривает со мной, но глаза оставались закрыты. Он поднял руки, словно от чего-то отмахивался. – Я не хотел. Это приказ… Я должен был…

Оторвав от плаща лоскут, я сунула его в рот Элиасу, чтобы он не откусил собственный язык. Неглубокая рана на руке воспалилась и горела.

Когда я коснулась ее, он резко дернулся, напугав лошадь.

Я порылась в сумке, где держала флакончики с лекарствами и травами, и нашла средство, которым можно было очистить рану. Как только я обработала порез, тело Элиаса расслабилось, разгладилось искаженное болью лицо.

Он по-прежнему мелко и часто дышал, но, во всяком случае, конвульсии больше не повторялись. Длинные ресницы темными полумесяцами лежали на бронзовых щеках. Во сне он выглядел моложе, напомнив мне того мальчика, с которым я танцевала в ночь Лунного Фестиваля.

Я положила руку ему на подбородок. Кожа была теплой и колючей от пробивающейся щетины. Элиас источал жизненную силу: когда сражался, когда скакал верхом. Она пульсировала в нем даже сейчас, когда его тело отравлено ядом.

– Давай, Элиас, борись, – молила я, склонившись к самому уху. – Очнись. Приди в себя.

Глаза распахнулись, он выплюнул кляп, и я с облегчением убрала руку с его лица.