На языке эльфов

Твой друг слишком часто жалуется, поэтому мне известно, что у этого будущего фотожурналиста хронический гастрит. Есть какое-то олицетворение милой глупости в том, что ноль три литра газировки кажется ему достаточной жертвой, способной полностью покрыть жареную курицу в кисло-сладком соусе. – Говорить о нем часами тебя не смущает, значит, найдешь и что написать. Закончишь про скрапбукинг, можно переключиться на твою прабабушку и любовь к хлебцам.

Дакота, естественно, недовольна:

– Если я целую неделю буду писать про скрапбукинг и хлебцы, у меня упадет самооценка.

– Тогда напиши советы по ее поднятию, ты же отлично в этом разбираешься.

– Тогда это будет похоже на мой канал, все сразу догадаются.

– Заканчивай раздувать из этого проблему, – режет под корень Юнин. Оборачивается и сверкает миндалем глаз, спрятанных за линзами очков.

Внутри себя улыбаюсь.

Потому что все. Это магия фей.

Взбалмошный экстраверт опускает плечи, предположительно дует губы и отворачивается к окну.

За ним сегодня все еще январь, по-прежнему скупой на свое белое золото. Его стружка разбросана в самых странных местах, как остатки разорванных листовок.

Сегодня выглянуло солнце. Лишенное всякой инициативности, бедно греет облака, лезет через окна, подогревая участки столов, и делает немного более терпимым сильный ветер, поднявшийся еще с четверга.

На фоне богатого освещения закусочной как зерна таинственного чего-то.

Пыльца.

Вяло и ласково распыляется по трубам солнечных лучей.

Я могу не слышать звуки и концентрироваться только на природе с ее личными кистями, палитрами и стержнями карандашей. Мне нравится. Я обожаю.

Возможно, такова суть нашего вида, но мне приятнее считать свою любовь сильнее навязчивых законов генетики.

– Джей.

Любое из твоих имен всегда царапается без предупреждения. Включает звук, и кисти гремят, падая к чужим ногам. Я тоже проигрываю. Закрываю глаза. Дышу.

Выдыхаю.

– Джей!

Самое худшее – это другие краски.

Мои личные. Те, что внутри.

Самое опасное – то, как спонтанно и невыносимо они мажутся где-то между животом и грудью, когда я просто слышу одно из двух твоих имен.

А глаза сдаются.

Всегда сдаются. Открываются, насильно оставляют этот цвет зимы за окном и заставляют снова повернуться к столу напротив. Заставляют на тебя смотреть.

– Подъем! – Лиен несильно пихается под столом, дергаясь всем телом.

– Да оставь, пусть спит.