На языке эльфов

Вибрирует телефон, вынимаю, чтобы увидеть: это обновление в общем чате группы. Что-то про домашнее задание по антропологии.

– Сколько тебе лет?

Ты спрашиваешь сразу же, как я жму на блокировку смартфона и гаснет экран.

– Человеческих? – Поднимаю глаза, сжимая заледеневший корпус.

– Всех.

– Пятьсот шестьдесят пять.

Машинально склоняю голову к плечу – как мудрый пес, притворяющийся несмышленым щенком, – смотрю, жду, что ты мне на это скажешь. Нахмуришься или развеселишься.

А ты вынимаешь руки из карманов, натягиваешь длинные рукава на ладони и выдаешь почти сразу:

– Ты много кого убил за эти пятьсот шестьдесят пять лет?

Спрятал пальцы и ныряешь закутанными кулаками под мышки.

– Я участвовал в войне, – лови, упрямый человек. – И не одной. Так что много.

– И как с этим живется?

– У меня было много времени, чтобы свыкнуться и принять. В мире людей совсем другие уравнения. – Убираю телефон в карман и наблюдаю, как ты ежишься. Замерз. Даже нос выдает.

 – Иногда к убийствам склоняют сама природа и течение времени. Это не оправдание, но так проще ужиться с самим собой.

И это правда. Мало одной жизни, чтобы научиться мыслить. Мало даже тех, которые я уже оставил позади. Но можно попробовать освоить чувство вины. При должном усердии хватит трех.

– А скольких людей ты любил за эти годы?

И шмыгаешь носом. Что же ты за человек-то такой.

– У меня было много близких друзей, я всех их любил, – отвечаю честно.

 – Я это умею, если ты вдруг подумал, что любить нам не свойственно.

– Нет, – отмахиваешься, сбрасывая пряди волос со лба, – я хочу знать, сколько у тебя было тех, кого ты любил не так, как любят друзей.

Это самый легкий вопрос за сегодня.

– Ни одного.

Ты корчишь забавную гримасу – «ну да, конечно»:

– Это невозможно.

И снова пытаешься смахнуть движением головы челку. Только ветер – далеко не слабый противник: вынуждает все-таки вынуть руку из убежища, затем – указательный палец, зацепить наконец непослушные черные волны и разбить, спрятав за уши.

Понимаю, что улыбаюсь. Можно сказать, что дело в снисходительной иронии, с какой я готов отреагировать. Можно свалить на мое снисхождение в целом. Можно что угодно. Но лучше правду.

Правда в том, что я не улыбаюсь под действием какого бы то ни было снисхождения. Точно не так. Мне от своей же улыбки тошно и хорошо одновременно. Какая забава все это.