На языке эльфов

 – Я хочу понять, почему не я! Слишком посредственный? Слишком… грязный? Что именно?

А там же люди. И в основании лестницы тоже. Час популярный для Мьюгара. Час громкий и тяжелый для меня. Для тебя, оказывается, тоже.

Знаешь, я ведь совсем не думал, что могу обидеть тебя своим поведением. Считал, ты отходчивый и легко отпустишь любое мое слово. А теперь по глазам вижу, что ошибался. Не рассмотрел все-таки тебя всего, да? Самоуверенно думал, что ты у меня на ладони. Понятный, вышитый наружными нитками, раскрытый всеми страницами.

А теперь в словах чувствую. В их цветах – оттенках серо-голубого и мрачно-черного. Вижу слишком ярко, и лучше не оборачиваться. Прости, пожалуйста, ладно? Меньше всего мне хотелось тебя обидеть.

Я же защищался, ты веришь? Всего-то оборонялся. Мне ведь… я же понятия не имел, что моя защита – для тебя может быть атакой. Если б знал, молчал бы.

– Ты читал сказку о Гензеле и Гретель? – Волосы налетают на глаза, когда я слегка оборачиваюсь и смотрю поверх плеча сквозь их белую паутину.

– Читал, – твой ответ отчаянно машинальный.

Хорошо. Это очень хорошо.

Тогда должен понять:

– Потому что я ведьма в пряничном доме.

Ты зайдешь добровольно. А дальше – знаешь: я захочу тебя съесть, ты сбежишь,

я сгорю дотла.

Всё.

7

У меня было две жизни в алых красках истоптанной земли, и их я помню хуже всего. Рефлексы и инстинкты правят, бросают, управляют руками и ногами, и, если живой потом, осознание такое чужое, будто происходило с кем-то другим.

Или приснилось.

Война – это песня о маленьком бизнесе, который постепенно расширяется. Глобализируется. Вышибалы с убийственными голами и грандиозными наградами. Смотришь, дышишь и ждешь. Врага или смерть. Доход или убыток. Падение или взлет. Мелодия начинается заново.

Я часто путался. Как новичок с педалями: где тормоз, где газ. Когда бежать, когда затаиться. Забывался.

Иногда трусил. Все трусят хоть немного, а потом – в точности как в «Алом знаке доблести» – что-то подстрекает.

Заклинание мышц и костей. Разбивает магию мысли и психических откликов просто вдребезги и кидает ядром вперед, а чувство такое – абсолютный цинизм смерти – «будь что будет, я пытался».

Меньше всего боишься смерти, больше всего – боли. Выше всего – пропустить конец. Не увидеть. Я боялся.

Так бы не вспомнил, если б не разговоры. Лица стираются, языки без употребления, разумеется, тоже. Но мозг умен: кем бы я ни был, я понимаю. Перевожу в голове.