Нормальные люди

Мне просто было интересно.

Он покивал, не вставая.

А я сам не пойму, что чувствую, добавил он. Мне кажется, если между нами что-то случится, в школе потом будет неловко.

Можно же никому не говорить.

Он посмотрел ей в глаза, очень внимательно. Она знала, что он ее сейчас поцелует, и он так и сделал. Губы у него были мягкие. Язык слегка пробрался к ней в рот. А потом все закончилось, он отодвинулся. Вроде как вспомнил, что в руках у него книга, и снова уставился на обложку.

Было приятно, сказала она.

Он кивнул, сглотнул, еще раз посмотрел на книгу. Он так смутился, словно упоминание о поцелуе было каким-то хамством с ее стороны, – Марианна рассмеялась. Он в ответ залился краской.

Ну, сказал он. И что тут смешного?

Да ничего.

Можно подумать, ты раньше никогда не целовалась.

На самом деле никогда, сказала она.

Он закрыл лицо ладонью. Она снова рассмеялась – ей было не остановиться, – и он рассмеялся тоже. Уши у него раскраснелись, он тряс головой. А через несколько секунд встал, держа книгу в руке.

В школе не говори об этом никому, ладно? – произнес он.

Так я и сказала кому-то в школе.

Он вышел. Она, ослабев, сползла со стула на пол, вытянув перед собой ноги, как тряпичная кукла. Там, на полу, ей показалось, что Коннелл приходил к ним только ради того, чтоб ее испытать, и она выдержала испытание, и поцелуем он хотел сказать: ты справилась. Она вспоминала, как именно он рассмеялся, услышав, что она никогда раньше ни с кем не целовалась. У любого другого этот смех прозвучал бы жестоко, а у него нет.

Они вместе смеялись над ситуацией, в которую угодили, хотя Марианна не до конца понимала, как описать эту ситуацию и что в ней смешного.

На следующий день перед уроком немецкого она сидела и смотрела, как одноклассники спихивают друг друга с батареи в гардеробе, визжа и хихикая. Когда начался урок, все они молча выслушали аудиозапись – какая-то немка рассказывала, как пропустила вечеринку. Es tut mir sehr leid[2 - Мне очень жаль (нем.

).]. Днем пошел снег, тяжелые серые хлопья пролетали мимо окон и таяли на гравии. Все сделалось непривычно чувственным: затхлый воздух в классах, жестяное дребезжанье звонка в конце урока, суровые темные деревья, стоявшие призраками вокруг баскетбольной площадки. Медленная неинтересная работа: разноцветными ручками переписывать заметки на бело-голубую линованную бумагу. Коннелл, как и всегда, с Марианной в школе не заговаривал, даже не смотрел на нее.