Друг моего отца

Лишь деловито постучала пальцем по губам, глубокомысленно изрекая:

– Олеженька… – мужчина гневно кашлянул, я взвизгнула: – Александрович! Знаешь, похож… Вылитый.

– Почему это? – искреннее недоумевал тот, начиная хмуриться.

– Все очевидно, – задыхаясь от страха и ужаса внутри, я выпалила так быстро, чтобы не успеть увильнуть обратно, – у тебя на коленях сидит вполне себе красивая девушка, а ты боишься к ней прикоснуться.

Глаза Коробейникова расширились, словно два огромных блюдца, а после на губах возникла издевательская улыбочка:

– Ты себе льстишь, дорогая моя, – поиграв бровями, он вызвал у меня кратковременный инсульт, невинно продолжив: – У меня на коленях сидит ребенок, а я – не педофил, знаешь ли.

– Ах! – щеки запылали от стыда и неловкости. Почему-то мозг воспринял слова Олега, как самое острое оскорбление, голос дрожал во время истерического писка: – Да мне, вообще-то, двадцать один! В этом году двадцать два будет!

– А мне за тридцать, – пожал плечами тот, словно пытаясь сказать этими словами намного больше, чем хотел.

Мол, негоже мне сидеть на коленках друга отца и так явно намекать на что-то не совсем приличное. – Так что давай-ка ты встанешь на свои две, а я сделаю вид, что падения не было и…

Я не могла оставить все ТАК. Недосказанность – не мое. Я любила конкретику. Этот мужчина явно блефовал. Он не считал меня просто «ребенком», иначе что за холмик вдруг образовался в тесных черных джинсах?!

Очуменно сексуальный мужчина говорит: «Ты не в моем вкусе, детка»?! Докажи ему, что у него был плохой вкус до встречи с тобой! Докажи, что ты – элитный виски, а все, что он пробовал до тебя, – портвейн с базара за двадцать рублей.

– Ребенок, говоришь?! – с угрозой взорвалась я, перебивая Олега на полуслове. – А так ребенок может?

– Как «так»? – не понял блондин.

И тогда я просто сжала его щеки своими ладонями… Нежно, но крепко… Показывая все свое женское нутро, но в тоже время четко давая понять: «Сейчас ты принадлежишь только мне!» Если в этом мире мне и достался какой-то талант от бога, то это целоваться.

Спокойно завязывала узлы языком без особых усилий, доставала им до носа и могла даже удержать ручку.

Мой поцелуй был безумный, как обида внутри. Жадным, диким и в чем-то развязным. Задыхаясь, я отстранилась спустя пару минут безумия, хотя часы показывали пятнадцать минут, и заглянула ему в глаза.