О чём ты молчишь?

Я терпел, когда ты падал с чердаков, ждал, когда ты опаздывал с доставками, принимал общение моей дочери с тобой. Да что там и говорить – когда ты зацепился за крыло мельницы каким-то странным, к слову, образом, я помог тебя оттуда снять… но то, что ты портишь товар, принося мне сплошные убытки – с этим, поверь мне, мириться…

– Непросто, но вы справитесь? – захихикал неловко мальчик.

Крестьянин тяжко вздохнул и потёр переносицу. И что же ему с ним делать?

– Симон, говорить это трудно, но иного выхода нет.

Не держи на меня зла и пойми, что эта работа не для тебя. Или ты не для неё. Ты уволен, мальчик мой. Уходи, – последнее слово вырвалось у мельника со свистом, пересохшее горло сжалось.

Взглянув последний раз на уже родную мельницу, парнишка побрёл в свою хижину.

Делить горькие слёзы с одиночеством ему не пришлось – на крыльце его лачуги уместились две пары глаз. Одни – голубые с золотыми крапинками по краям, а вторые – янтарные, точно только что добытые драгоценные камни.

– Эй, Симон! Чего нос повесил? Да так, что он по земле волочится… Гляди, как бы хитрые землеройки его не отгрызли! – заголосила Мариса, правда, слишком увлечённая мягкой шёрсткой Кота, чтобы поднять взор на мальчика снова.

Зыркнув из-под кудрявой чёлки на эту парочку, безработный опустился на росшую у дома траву. Лужайке Симоне не счастливилось бывать стриженной и убранной, из-за чего выглядела она весьма неаккуратно. Парнишке просто было жалко косить непослушную траву: он часто думал о её чувствах после такого вероломного вмешательства в личное пространство.

Симон знал, что такое границы.

И именно поэтому он сам выложил друзьям как на духу всё то ужасное, что творилось в его тревожной душе.

Внимательно выслушав, Мариса на правах той, кто, в принципе, знает человеческий язык, поразмыслив, ответила, как настоящая взрослая:

– Знаешь, мы примем любой твой выбор, дорогой Симон, потому что для нас нет человека ближе. Папа поступил так, как подсказывал ему разум, а ты поступи так, как подсказывает тебе твоё сердце.

Мальчик, сморкаясь в заботливо подсунутый носовой платок с ромашками, молчал. Из него будто все силы высосали – действительно, так и бывает после неудач.

– Я бы пошёл по свету искать своё призвание, – огорошил вдруг он. – Не делайте вид, будто не знаете, что люди косточки мне перемывают. Считают недалёким и… странным. Нет мне здесь места. Нигде нет!

Отдышавшись, Симон добавил:

– Да, у меня всё из рук валится. Да, я мало что умею.