Семь ударов

«Оно выглядит, как что-то твердое и материальное типа кусочка застывшей краски, но профессор говорит, что, судя по тому, как расположены молекулы, оно скорее похоже на воду или даже на газ! При этом, в разное время – по-разному, но от температуры это не зависит. А физически оно аморфное! Прикинь?!»

Блин, да что мне написать? Где я его нашла? Это просто – нужно сказать все, что угодно, кроме своей комнаты! Но что делать с грядущими вопросами типа «зачем вдруг захотела проверить, оно ведь выглядит нормально?»

– Что ты там строчишь? – спросила Настя, рисуя в блокноте.

Была большая перемена, мы только что вернулись с обеда, и каждая из нас по-своему проводила свободные минуты. – Кстати, ты снова это делаешь. Стучишь. Только ногой по парте.

И верно. Семь ударов но ножке парты – пауза – снова семь ударов – снова пауза. Что за идиотская привычка!

– Устроили с Георгием баттл по дурацким шуточкам, – я прекратила пинать парту и набрала ответ: «Я понятия не имею, откуда это вещество. Меня попросили узнать, что это такое».

– Слишком у тебя серьезное лицо для шуток, – отметила Настя и отстранилась, чтобы полюбоваться на набросок. – А ты ему рассказала?

Ее голос дрогнул, и я сразу поняла, о чем она. Я покачала головой, Настя закивала, а я увидела, что ее глаза повлажнели. Я украдкой посмотрела, что она рисует, и вздрогнула: с листа тетрадки на меня смотрело лицо Маши. Точно она: вон ее мышиный хвостик и любимая полосатая блузка, застегнутая на все пуговицы. Вот только эта Маша выглядела уверенной и счастливой.

Она широко улыбалась.

– Н-нет, не говорила…

Увидев, что я смотрю, Настя прошептала:

– Хочу, чтобы Маша была счастливой. Хотя бы на картинках.

Она дрогнула, шмыгнула носом и начесала пряди волос на лицо. Но я увидела, как на рисунок капнула слеза. Настя в самом деле любила Машу, как если бы та была ее младшей сестрой. Я знала это, как никто другой.

Дверь отворилась, и вошла Рыжкова. Румяная, сияющая, она заняла парту неподалеку от нас, закинула ноги на столешницу, а руки – за голову.

Скосила на нас глаза и улыбнулась, словно кошка, сожравшая хозяйскую сметану.

– Чего уставилась? – спросила она у меня, но не с гонором, как обычно, а вполне дружелюбно, будто хотела поинтересоваться, не запачкала ли она нос.

Я отвернулась. Рыжкова какая-то довольная. Неужели так радуется чужому горю? Настолько, что ей плевать на смерть девушки, которую она – на минуточку! – обидела перед этим?

Пиликнул телефон.