Домашний рай

Плохо поют, а маршируют еще хуже, видать, за это и в воскресенье отрабатывают, – издевательски произнес Туманов. Он не любил мата, поэтому при каждом выкрикнутом нецензурном слове его передергивало.

Но тут донесся голос капитана Дорохова, рявкнувшего на студентов, затянувших неподобающую песню, и запевала начал другое, разрешенное:

«У солдата выходной,

Пуговицы в ряд,

Ярче солнечного дня

Пуговицы в ряд!»

– И эту песню испортили, ну что ты будешь делать, – нарочито грустно вздохнул Туманов и взглянул отеческим взглядом на Александра.

 – Ты эти криминальные мысли бросай, Саша, у тебя сессия на носу сложная, матан сдавать, физику, анальгин, аналитическую геометрию, то есть. Ты же на отлично идешь, тебе ни тройки, ни четверки ни к чему.

– Почему все-таки не открыли дело, Аркадий Сергеевич, а? Заявление тети Нади так и осталось без дела.

– Там у них своя кухня. Экспертное заключение патологоанатома показало, что смерть наступила естественным путем, и тут ничего не попишешь. Жалко безумно Сеню, да ведь его уже не вернешь…

– Так-то оно так, Аркадий Сергеевич, но, если я не выясню все до конца, то не смогу жить спокойно.

Туманов забросил в рот последний кусочек сочника, не спеша допил компот и тщательно вытер полные, чуть замаслившиеся губы салфеткой, затем строгим, преподавательским голосом произнес:

– Об учебе думай, Нахимов, об учебе! Я понимаю, что Семен был твоим близким другом, тебе трудно представить, как это так: человека, который еще вчера разговаривал с тобой, обсуждал проблемы, играл, наконец, вместе в футбол, уже нет рядом.

И смерть его выглядит странной, со всем этим я абсолютно согласен. Но жизнь есть жизнь. В ней бывает всякое. Дай мне, пожалуйста, взглянуть на тетрадь Семена.

«Туманов и сам-то еще не старик, а разглагольствует не хуже записного пенсионера», – промелькнуло в голове Нахимова, но он решил не возражать доценту. Вытащил из пакета с Кремлем общую темно-коричневую тетрадь с небольшой подпалиной на обложке. Ее совсем недавно в пылу спора прожег все тот же Бирюков, когда сидел в комнате Весника и нещадно дымил в открытое окно.

Аркадий Сергеевич с благоговением взял тетрадь и начал листать. Глаза его загорелись лихорадочным блеском. Александр почувствовал, что доцент дорого бы отдал за такое сокровище. В напряженном молчании прошло несколько минут. Наконец Туманов оторвался от чтения и нехотя вернул тетрадь студенту.

– Послушайте, Нахимов, то, что там написано, нахрапом не возьмешь.