Домашний рай

Тот даже дверь за ним закрыть забыл, всего ожидал, но чтобы такое?! Совсем другой менталитет. Представьте нашего теперь ремонтника. Отказался бы он от червонца? А чтобы четвертной выдать? То-то и оно. И кто? Японцы! О них еще сто лет назад и знать никто не знал. Загадочно все это для меня.

– Да что тут загадочного? – вступила в разговор подошедшая стройная женщина лет сорока, с некрасивым, но удивительно добрым и каким-то моральным лицом. На ней были надеты черные штаны, белая блузка. – Трудолюбие – вот и весь секрет.

– Так-так, – усмехнулся «колобок», – а мы что, не трудолюбивые, по-твоему, Люда?

– Вот ты-то уж точно нет! Меня два дня не было, а ты не мог мне таблицу распечатать, балбеса гонял!

«Колобок» стушевался.

– Ладно, Люда, не заводись. Лучше скажи, когда ты мне «Отель погибшего альпиниста» вернешь?

– Верну, не бойся. Только страницы, извини, приклею. Сам знаешь, какое там качество, пинцетом приходится переворачивать.

– Ну вот, – нарочито огорчился толстяк. – Давай после этого книги.

Но в голосе его не слышалось сожаления, просто он хотел сбить напор упрямой Людмилы, которой он, судя по всему приходился начальником, но откровенно побаивался. Видимо, Люда слыла моральным авторитетом, неким неформальным лидером небольшого коллектива.

– Да прекратите вы! – не выдержал бородатый парень в очках, все это время не принимавший участия в разговоре. – Деньги, телевизоры, японцы! Разве об этом надо в такой день говорить?!

Все стушевались. Нахимов понял, что сотрудники никак не могли свыкнуться с известием о гибели Семена.

Каждый думал об этом как о глупой неуместной шутке. Сейчас откроется дверь, и он войдет в кабинет, как всегда, энергичный, веселый, заряженный на работу, и любая проблема сразу решится, и дело пойдет как по маслу…

Бородач осекся. Все тоже хранили скорбное молчание. На глазах у Оли и Люды появились слезы.

– Значит, книги Семена здесь решил оставить? – нарушил тишину «колобок» мягким голосом.

– Да, матери они ни к чему, а ребятам будут нужней.

– Что ж, тебе видней, просто думали, что для матери все будет важно, любая вещь, оставшаяся от сына.

– Вот это ей передам, – Нахимов показал на грамоты и пару вымпелов.

– Все, что осталось…– в голосе толстяка звучали искренняя боль и сопереживание.

Остальные сотрудники тоже с сочувствием глядели на Александра, но все они были молоды, а молодость не умеет долго горевать, это чувство противно самой ее сущности.