Орел нападает. Орел и Волки

Центурион Гортензий отреагировал незамедлительно:

– Первые два ряда! Щиты вверх и вниз!

Катон мигом перехватил свой щит и опустил его так, чтобы тот защищал ему ноги. Легионер, шедший сзади, тут же прикрыл юношу сверху своим щитом. Этот прием был повторен по всему фронту движущейся когорты, так что она оказалась готовой к обстрелу, который не заставил себя долго ждать. Жужжание раскручиваемых пращей усилилось, а буквально через мгновение по щитам атакующих забарабанил град свинцовых и каменных ядер. Катон вздрогнул, когда такое ядро врезалось в угол его щита.

Грохот поднялся адский, словно сотни и сотни молотов разом заколотили по медным болванкам, а крики, взмывшие к облакам, показали, что кое-какие вражеские снаряды нашли-таки цель, но римский строй оставался неколебимым. Места упавших легионеров мгновенно занимали товарищи, бреши тут же затягивались, и наступление продолжалось. Корчившихся на земле раненых, когда передние шеренги перешагивали через них, поднимали и грузили на одну из обозных подвод, с дребезжанием и стуком катившихся в центре квадрата.

Локтях в двадцати от вражеской массы Гортензий приказал когорте остановиться.

– Передние ряды – копья готовь!

Копьеметатели расставили ноги, отвели назад руки и замерли в ожидании очередного приказа.

– Копья – бросай!

В быстро тускнеющем вечернем свете над первыми шеренгами римлян взвилась черная, чуть колеблющаяся завеса и по дуге понеслась к дуротригам. Глухой дробный стук на миг перекрыл даже вопли. Отменно отточенные, с утяжеленными сталью древками, римские метательные копья пробивали щиты, доспехи и пронзали плоть.

– Мечи к бою! – рявкнул, перекрывая все звуки, Гортензий.

Лязгнул металл: по всему периметру строя легионеры выхватили из ножен клинки, обратив острия в сторону неприятеля. И почти тут же за спинами дуротригов хрипло провыли боевые рога. Масса варваров колыхнулась и с диким ревом устремилась вперед.

– В атаку! – выкрикнул Гортензий, и римляне, смыкая щиты, возобновили движение.

Теперь сближение шло стремительно, но для Катона, сердце которого отчаянно колотилось, время замедлило ход, предоставляя его живому воображению возможность нарисовать десятки картин собственной жуткой гибели от руки одного из тех свирепых воинов, чьи искаженные яростью лица внушали ему дикий страх. Но когда это леденящее кровь чувство заполнило юношу до краев, оно вдруг перестало терзать его и сменилось холодной решимостью крушить на своем пути все и вся.