Римский орел. Орел-завоеватель

 – Макрон кивнул, в его маленьких глазках засветилось лукавство. – А одной молодой интересной особы совсем, значит, не касается, а?

Катон покраснел, мысленно благословляя оранжевый свет масляных ламп, и оставил вопрос без ответа.

– Ты закончил работу?

– Никак нет, командир. Надо внести изменения в рацион.

– Пизон внесет их.

Пизон резко вскинул голову, не веря ушам.

– Давай-давай, парень, ступай. Не осрами нашу центурию. Но и не переусердствуй. – Макрон подмигнул. – Не забудь, что впереди очередной трудный день.

– Да, командир. Благодарю, командир.

Катон растерянно заулыбался и, сгорая от смущения, выскочил из палатки.

– Молодежь, а? – рассмеялся Макрон. – Все такая же. Ничто ее не исправит. Посмотришь на них и сам начинаешь чувствовать себя молодым, а, Пизон?

– Тебе видней, командир, – пробурчал Пизон и со вздохом уставился на ворох подлежащих срочной ревизии свитков.

Глава 21

Потирая запястье, украшенное красными отметинами детских зубов, Веспасиан натянуто улыбался.

«Пришла пора призвать Тита к порядку», – решил он про себя. Необходимо отучить его кусаться, бросаться чем попало в людей и воровать, а потом прятать всякие мелкие вещи. Вот и сейчас этот маленький негодяй, прокравшись к открытому сундуку, выхватил из него свиток с секретным посланием Клавдия и, несомненно, утащил бы его, если бы не проворство молодого трибуна. Плиний перехватил воришку и передал матери, со смущенным видом вышедшей из личных покоев легата. Свиток он спас, но озорник в отместку успел наградил его серией зуботычин, что вызвало у трибунов, собравшихся на вечернее совещание, язвительные смешки.

Наконец брыкающегося малыша унесли, и Веспасиан, уложив депешу на место, вернулся к обсуждавшемуся вопросу:

– До вас, полагаю, уже дошли слухи о том, что армия, собранная в Гесориакуме, находится на грани бунта. Генерал Плавт в полученном мною сегодня послании подтверждает, что эти толки, увы, не беспочвенны.

Он поднял глаза. Удивленные и встревоженные взгляды трибунов были устремлены на него. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь отдаленным хохотом Тита. Офицеры явно обеспокоились, ибо чуть ли не каждый из них слишком многое связывал с предстоящим вторжением. Провал кампании, безусловно, бросит тень на всех, кто принимал участие в ней. Кроме того, он может швырнуть в пучину забвения тех, кто пребывает сегодня у власти.