Не делай глупостей

Удивительно, что судьба целого мира может решиться вот так просто! Ее рассказ выбил у меня почву из-под ног, и я, наверное, только сейчас осознала, насколько шатко наше положение. А она знала! И пришла сюда рассказать об этом своим снисходительно-скучающим тоном. И это – она, та, которая отдала все, чтобы спасти этот мир и этого человека. Я понимала и не понимала ее, и эта раздвоенность ужасно давила на мозг. Общаться было ужасно тяжело! Но совершенно необходимо. И мы обе это знали.

– Послушай, сестра, – сказала я, хотя нас обеих передернуло от такого обращения, – скажи, что у тебя есть и хорошие новости!

Она некоторое время разглядывала нашу гостиную.

Потом спросила:

– А как у вас устроен душ?

Я медленно вдохнула и медленно же выдохнула.

– Воду надо носить из колодца.

– А греть?

Я кивнула на плитку.

– Брайан топит ее заклинаниями. Очень быстро греется, на самом деле. И очень смешно выглядит мужик, который, прости, кастует файербол, стоя перед печкой на коленках.

Она закусила губу, и этот жест выдал ее с головой.

Такого не пропустила бы даже мертвая лицевая камера виар-шлема.

– Ну и как у вас в целом? – спросила она, стараясь говорить настолько беспечно, насколько могла из себя выдавить.

Увы, я знала, что она брешет в каждом звуке. И она тоже это знала, и тут же вспылила:

– Не надо! Не говори! Я…

– Яна, послушай, – сказала я. – Тебе не за что извиняться.

– Я не извинялась.

– Собиралась. Не надо! Я знаю. Я вполне понимаю твой интерес. Я тебе так скажу – это очень странное место, и быть тут большое испытание.

А он… – я запнулась. – Он и вправду стал другим, я думаю… Не знаю, почему так вышло. Он, конечно, воевал, но я пока слабо себе представляю, как оно у них тут устроено со всеми этими копьями, заклинаниями. Но что-то его изменило. Он стал внимательнее, тоньше. В то же время он работает на разведку, которая занимается черт-те чем. Про административную часть и слышать не хочет. Только представь себе это! Но при этом он, конечно, временами…

– Перестань, – вдруг попросила она.

Я замолчала. Я не видела этого, но, судя по тону голоса, моя собеседница побледнела. Кажется, она получила больше информации, чем рассчитывала. Черт. Нельзя было ничего говорить. Надо было придерживаться старой практики – беседовать только о работе.

Некоторое время мы сидели молча. Потом я встала, сделала себе чашку чая и вернулась на место. Яна сидела сгорбившись на табуретке. Мне было ее жалко, конечно.